Рамбла Монтевидео и почему у воды бурый цвет

Рамбла Монтевидео – это целая отдельная тема, заслуживающая внимания. Рамбла – это профиль города, его живая, пульсирующая артерия. Рамбла – это сам Монтевидео, она, наверное, важнее для его самоидентификации, чем старый город Cuidad vieja.

Во-первых, рамбла в Монтевидео – самая длинная в мире городская набережная. Её длина чуть больше 22 км, она держит город в полукольце. Во-вторых, почти вся городская жизнь происходит на рамбле. Здесь гуляют, бегают трусцой, катаются на роликах и велосипедах, загорают и купаются, встречаются с друзьями, расстаются, влюбляются, собираются семьями и пьют мате. Днём и ночью. Летом и зимой ( и весной, и осенью). Рамбла – это пульс города. Прибавьте ещё неумолкающий гул машин и мотоциклов, устраивающих Формулу уно по вечерам. Все, что вы хотите узнать о городе, есть на рамбле.

Рамбла состоит из серии городских пляжей и каменистого берега, с которого хорошо рыбачить. Пляжи эти 10 лет назад были очень запущенными и грязными. Теперь они чистые и опрятные, город взялся за ум. На пляжах всегда есть народ, но так как пляжей 22 км, то и народ не клубится в одном месте. Купаются, но не любят холодную воду, то есть ниже 25 градусов. А вода? Это отдельная тема.

Вода всегда буроватого цвета и не очень прозрачная. Иногда просто мутная. Почему? Очень просто! Посмотрите на карту и вы увидите, что Монтевидео лежит в устье широкой реки или залива Рио де ла Плата. Он собирает в себя воды двух рек и впадает в океан, образуя широкую дельту. Вода несёт в себе торфяные и глинистые отложения, впрыскивая их, как осьминог краску, в морскую воду. Спутниковые снимки четко показывают темно-коричневое марево залива. Опасно здесь купаться? Нет. Но не всегда хочется так как в нашем представлении морская вода должна быть прозрачной. Но ведь купаемся мы в тёмных глубоких реках и водоемах. Или купались, когда-то детьми.

Рамбла и пляжи – это сердце города. Corazón tu corazón.

Advertisements

Закат на Рамбле

Закат в Монтевидео. Океанский лайнер скоро скроется из виду. Впереди у него Бразилия или Европа. Кто знает? На лайнере сервируют ужин. В ресторанах между столиками бегают официанты. Наполняются бокалы. Пассажиры предвкушают обильную праздничную трапезу. А тут, на берегу, мы остаёмся на месте, каждый на своём. Я бреду без дела и жадно впитываю дух рамблы. Немного загазованной, шумной, очень демократичной и даже минималистской. Термос с кипятком. Калабас с мундштуком и терпкое зеленое мате – чай гаучос. Люди сидят на берегу: парочки и группы – и пьют свой мате, передавая кожаный калабас по кругу. Один на всех. Пьют медленно, потягивают, как дорогой коньяк, но там просто чай. Он когда-то поддерживал гаучос целыми днями в седле. Я им завидую. Не гаучос, конечно, а этим несовременным людям с их простым напитком. Единение. Единство. Жизнь, как она есть. Другой не будет.

Лес

Я очень люблю лес. К лесу и вообще к природе меня приучил папа. Все наши грибные вылазки всегда проходили в густых чащах, перелесках, папоротниках, мшистых канавах, длинных проселочных дорогах. Перекус бутербродами, термос с чаем и вперёд. Папа бегал по лесу, как лось. Я бежала за ним. Ещё лучше было, когда мы просто выезжали в лес и ели привезённые из дома консервы с хлебом и огурцом. Тогда я гуляла вокруг одна и воображала себя путешественником, решившим ночевать в лесу. Строила шалаш. Тренировала свою собаку – еловую ветку. Это были очень счастливые моменты моего детства. Они запомнились со всеми деталями. Сырой, таинственный запах мха, тени от густых елей, сучки, напоминающие зверей. Любовь к лесу, к одиночеству в лесу идёт со мной по жизни. В лесу, на природе, наши чувства обострены. Слух, обоняние, осязание гармонично связаны. Язык, слова напрямую замкнуты на чувства. Мои лучшие стихи написаны на природе – в лесу, в лугах, на берегах рек. Реже на море, хотя его люблю. Там трудно остаться совсем одной. Одиночество в лесу никогда не одиноко. Столько жизни кругом. В лесу мы – часть этой жизни и понимаем это сразу.

Майское чудо

Каждый год во второй половине мая случается это чудо. Наши поля, которых в южной Швеции видимо-невидимо, преображаются, разгораются всеми оттенками зеленого и вспыхивают яркими, лимонно-желтыми лоскутами. С самолёта это особенно впечатляет, когда он перед посадкой в Копенгагене заходит пируэтом над южной оконечностью полуострова. Светящиеся в лучах заходящего солнца (если это вечер), многочисленные нарезы лимонного пирога так и притягивают, завораживают глаз. Каждый год я езжу мимо этих полей на машине, а иногда и на велосипеде, когда поля вдруг расцветают вблизи дома. Их магический свет сильнее солнечного. Более того, в плохую погоду они горят ещё ярче на контрасте с сизым небом. Издали поле кажется однородным, лишь тракторные колеи создают причудливый зелёный рисунок вокруг и вдоль, как некий магический замысел. Но подойдём ближе… и рисунок исчезнет, вся стройность замысла мгновенно разрушится, и мы окажемся среди обычных желтых цветков, ничем особенным кроме лимонного соцветия и сильного, темно-зеленого стебля не отличающимися от других, похожих растений, ну, например, зверобоя (мне кажется, он тоже желтый). Простенький такой – с десяток цветков, четыре маленьких крылатых лепестка, малюсенький пестик, как хоботок пчелки. Хотя нет, что-то остановит и заставит присесть на корточки перед гордым цветком. Да, его аромат, очень сильный, терпкий, проникающий через ноздри прямо в горло. Так пахнут очень приторные духи, пачули, мята? Запах манит вглубь поля и вот уже я стою в облаке, нет, в море этого запаха. Представьте, что чувствует человек, живущий в доме на середине такого поля! И что он видит в окне….такой человек может сказать – у меня опять пожелтело в глазах и это надолго. Да, но цветёт рапс всего пару-тройку недель в мае пока его не соберут и не отправят на переработку в масло. Знаменитое на всю Швецию рапсовое масло растёт у нас в Сконе.

Крокусы

Глаз выхватывает их издалека. Яркие огоньки-факелы на все ещё пожухлой, выцветшей, как старый ковёр, траве. Маленькие и гордые. Того цвета, которого нет в палитре, но смешайте кармин и индиго до того чистого и нежного оттенка. А если подойти поближе и посмотреть на них – дрожащих на апрельском ветру – сверху, то проглянет яичным желтком их сердцевина, темно-бардовым – стебель в нежном оперении остроугольных листьев. Как они пережили этот бесконечный снежный март, когда их едва заметные бледные тельца выглядывали, как измятые конфетные обертки, из-под снега? Уму непостижимо, но они выжили, чтобы отряхнувшись и оперившись, затрепетать, как сказочные колибри на все ещё пожухлой траве.

Уличный музыкант

Предпоследний декабрьский день: не по-зимнему тёплый, но сырой и промозглый. В праздничной суете пробегают люди, торопятся сделать ещё пару-тройку покупок. Сияют витрины, шуршат упаковки, кто-то громко смеётся за нашей спиной, кто-то бесцеремонно проталкивается вперёд. Там у стены сидит уличный музыкант и творит чудеса. Бах, Вивальди, Моцарт… аккордеон поёт скрипкой и гудит органом. Быстрые пальцы, напряженные мышцы под тонким свитером и счастливое лицо настоящего артиста. Знающие толк в музыки немцы охают в изумлении. Не знающие толку в музыке останавливаются от любопытства и на всякий случай фоткают на телефон. Зрители аплодируют. Музыкант, сидя, кивает в знак благодарности. В кепку аккуратно кладут монеты и бумажные деньги. Кидать неудобно! Это ведь настоящий музыкант…на него поди в конвертный зал за 50 евро за билет не жалко отдать. Да, неудобно. Люди стоят долго. Уходя, снова благодарят. Снова кладут в кепку монеты. Звонят колокола – так гулко и долго. Уходит год. Спасибо за прекрасную музыку, незнакомый музыкант!

Прогулка по предвесеннему лесу 

…подобна прогулке по улице в ожидании праздника или посещению собора перед службой. Все замерло, в лесу слышен только хруст веток под сапогами да хлюпанье размякшей от дождей глины. 

Птиц почти не слышно, лишь изредка долетает застенчивый голосок из ниоткуда. Даже шум бурлящей воды в реке, вдоль которой я иду, не нарушает этого состояния ожидания. Река создаёт некий белый шум. 

В нескольких сотнях метров вверх от небольшой плотины шума воды уже не слышно. По мокрым заливным лугам и теряющейся в бурой траве тропинке поднимаюсь вверх к зеленому, мшистому, высокому месту, где сосны молоды и высоки, и сам лес просматривается насквозь. Останавливаюсь и перевожу дух, как после подъема на холм к подножию храма. 

Стою в лесу, как на входе в храм. Высокие сосны подобны колоннам, держащим купол, проглядывающий голубыми лоскутами на сером мартовском небе. А если стоять спиной к реке и смотреть вверх, то сосны похожи на трубы огромного органа. И мокрый зелёный мох – на огромный ковёр.

И кажется, что орган вот-вот заиграет. Ведь если закрыть глаза, то можно услышать музыку просыпающихся сосен. 

Я стою пока уже ставшее привычным нетерпение не заставляет меня двинуться в обратный путь. Из храма – в суету. Из ожидания весны – в её календарное начало.