История Форчеллы

Форчелла. Начало.

Вот уже десять лет, как мы каждое лето проделываем 2-х тысячекилометровый путь из Лунда на самом юге Швеции, по мосту через Орезунд, через Данию и паромом в Росток, через всю Германию и кусочек Тироля, северную Италию – в Абруццо, самую середину итальянского сапога. Как занесло сюда русскую и уругвайца, живущих в Швеции? – спрашивают нас с завидной регулярностью, минут через 5 после первого знакомства. Это длинная история! – обычно отвечаю я. È Una storia molto lunga!

Год был 2010. Июль месяц. Мы с мужем приехали в самый известный приморский город Абруццо – Пескару – в романтическое путешествие. Да, не смейтесь! В 45 и 52 года можно и даже нужно ездить в романтические поездки. 2 недели в B@B де люкс, с прекрасным видом на море, садом, комнатой с цветущим балконом, на котором мы по вечерам пили Prosecco, заедая его prosciutto. Мы купались, гуляли и наслаждались друг другом и общением с замечательными хозяевами нашего отеля – милой семейной итальянской парой старше нас лет на 10-15. По-итальянски я тогда совсем не говорила кроме ciao и arrivederci, ничего не понимала, так что все разговоры вёл мой муж. Тем не менее в моей авантюрной голове жила некая мысль, поселившаяся во мне ещё в Швеции.

Почему мы вообще поехали в Абруццо, о котором я не имела ни малейшего представления? И что это была за мысль? А была она настолько упорной, как заноза, что эта поездка стала исторической. Как говорит один из персонажей monty python – this was the historical moment. Отгуляв 10 из имевшихся 14 дней, мы занялись реализацией грандиозного плана, который тогда казался просто забавным отвлечением от отдыха на пляже и поездок по достопримечательностям. Перестать быть туристами!

Рамбла Монтевидео и почему у воды бурый цвет

Рамбла Монтевидео – это целая отдельная тема, заслуживающая внимания. Рамбла – это профиль города, его живая, пульсирующая артерия. Рамбла – это сам Монтевидео, она, наверное, важнее для его самоидентификации, чем старый город Cuidad vieja.

Во-первых, рамбла в Монтевидео – самая длинная в мире городская набережная. Её длина чуть больше 22 км, она держит город в полукольце. Во-вторых, почти вся городская жизнь происходит на рамбле. Здесь гуляют, бегают трусцой, катаются на роликах и велосипедах, загорают и купаются, встречаются с друзьями, расстаются, влюбляются, собираются семьями и пьют мате. Днём и ночью. Летом и зимой ( и весной, и осенью). Рамбла – это пульс города. Прибавьте ещё неумолкающий гул машин и мотоциклов, устраивающих Формулу уно по вечерам. Все, что вы хотите узнать о городе, есть на рамбле.

Рамбла состоит из серии городских пляжей и каменистого берега, с которого хорошо рыбачить. Пляжи эти 10 лет назад были очень запущенными и грязными. Теперь они чистые и опрятные, город взялся за ум. На пляжах всегда есть народ, но так как пляжей 22 км, то и народ не клубится в одном месте. Купаются, но не любят холодную воду, то есть ниже 25 градусов. А вода? Это отдельная тема.

Вода всегда буроватого цвета и не очень прозрачная. Иногда просто мутная. Почему? Очень просто! Посмотрите на карту и вы увидите, что Монтевидео лежит в устье широкой реки или залива Рио де ла Плата. Он собирает в себя воды двух рек и впадает в океан, образуя широкую дельту. Вода несёт в себе торфяные и глинистые отложения, впрыскивая их, как осьминог краску, в морскую воду. Спутниковые снимки четко показывают темно-коричневое марево залива. Опасно здесь купаться? Нет. Но не всегда хочется так как в нашем представлении морская вода должна быть прозрачной. Но ведь купаемся мы в тёмных глубоких реках и водоемах. Или купались, когда-то детьми.

Рамбла и пляжи – это сердце города. Corazón tu corazón.

Закат на Рамбле

Закат в Монтевидео. Океанский лайнер скоро скроется из виду. Впереди у него Бразилия или Европа. Кто знает? На лайнере сервируют ужин. В ресторанах между столиками бегают официанты. Наполняются бокалы. Пассажиры предвкушают обильную праздничную трапезу. А тут, на берегу, мы остаёмся на месте, каждый на своём. Я бреду без дела и жадно впитываю дух рамблы. Немного загазованной, шумной, очень демократичной и даже минималистской. Термос с кипятком. Калабас с мундштуком и терпкое зеленое мате – чай гаучос. Люди сидят на берегу: парочки и группы – и пьют свой мате, передавая кожаный калабас по кругу. Один на всех. Пьют медленно, потягивают, как дорогой коньяк, но там просто чай. Он когда-то поддерживал гаучос целыми днями в седле. Я им завидую. Не гаучос, конечно, а этим несовременным людям с их простым напитком. Единение. Единство. Жизнь, как она есть. Другой не будет.

Лес

Я очень люблю лес. К лесу и вообще к природе меня приучил папа. Все наши грибные вылазки всегда проходили в густых чащах, перелесках, папоротниках, мшистых канавах, длинных проселочных дорогах. Перекус бутербродами, термос с чаем и вперёд. Папа бегал по лесу, как лось. Я бежала за ним. Ещё лучше было, когда мы просто выезжали в лес и ели привезённые из дома консервы с хлебом и огурцом. Тогда я гуляла вокруг одна и воображала себя путешественником, решившим ночевать в лесу. Строила шалаш. Тренировала свою собаку – еловую ветку. Это были очень счастливые моменты моего детства. Они запомнились со всеми деталями. Сырой, таинственный запах мха, тени от густых елей, сучки, напоминающие зверей. Любовь к лесу, к одиночеству в лесу идёт со мной по жизни. В лесу, на природе, наши чувства обострены. Слух, обоняние, осязание гармонично связаны. Язык, слова напрямую замкнуты на чувства. Мои лучшие стихи написаны на природе – в лесу, в лугах, на берегах рек. Реже на море, хотя его люблю. Там трудно остаться совсем одной. Одиночество в лесу никогда не одиноко. Столько жизни кругом. В лесу мы – часть этой жизни и понимаем это сразу.

Майское чудо

Каждый год во второй половине мая случается это чудо. Наши поля, которых в южной Швеции видимо-невидимо, преображаются, разгораются всеми оттенками зеленого и вспыхивают яркими, лимонно-желтыми лоскутами. С самолёта это особенно впечатляет, когда он перед посадкой в Копенгагене заходит пируэтом над южной оконечностью полуострова. Светящиеся в лучах заходящего солнца (если это вечер), многочисленные нарезы лимонного пирога так и притягивают, завораживают глаз. Каждый год я езжу мимо этих полей на машине, а иногда и на велосипеде, когда поля вдруг расцветают вблизи дома. Их магический свет сильнее солнечного. Более того, в плохую погоду они горят ещё ярче на контрасте с сизым небом. Издали поле кажется однородным, лишь тракторные колеи создают причудливый зелёный рисунок вокруг и вдоль, как некий магический замысел. Но подойдём ближе… и рисунок исчезнет, вся стройность замысла мгновенно разрушится, и мы окажемся среди обычных желтых цветков, ничем особенным кроме лимонного соцветия и сильного, темно-зеленого стебля не отличающимися от других, похожих растений, ну, например, зверобоя (мне кажется, он тоже желтый). Простенький такой – с десяток цветков, четыре маленьких крылатых лепестка, малюсенький пестик, как хоботок пчелки. Хотя нет, что-то остановит и заставит присесть на корточки перед гордым цветком. Да, его аромат, очень сильный, терпкий, проникающий через ноздри прямо в горло. Так пахнут очень приторные духи, пачули, мята? Запах манит вглубь поля и вот уже я стою в облаке, нет, в море этого запаха. Представьте, что чувствует человек, живущий в доме на середине такого поля! И что он видит в окне….такой человек может сказать – у меня опять пожелтело в глазах и это надолго. Да, но цветёт рапс всего пару-тройку недель в мае пока его не соберут и не отправят на переработку в масло. Знаменитое на всю Швецию рапсовое масло растёт у нас в Сконе.

Крокусы

Глаз выхватывает их издалека. Яркие огоньки-факелы на все ещё пожухлой, выцветшей, как старый ковёр, траве. Маленькие и гордые. Того цвета, которого нет в палитре, но смешайте кармин и индиго до того чистого и нежного оттенка. А если подойти поближе и посмотреть на них – дрожащих на апрельском ветру – сверху, то проглянет яичным желтком их сердцевина, темно-бардовым – стебель в нежном оперении остроугольных листьев. Как они пережили этот бесконечный снежный март, когда их едва заметные бледные тельца выглядывали, как измятые конфетные обертки, из-под снега? Уму непостижимо, но они выжили, чтобы отряхнувшись и оперившись, затрепетать, как сказочные колибри на все ещё пожухлой траве.

Уличный музыкант

Предпоследний декабрьский день: не по-зимнему тёплый, но сырой и промозглый. В праздничной суете пробегают люди, торопятся сделать ещё пару-тройку покупок. Сияют витрины, шуршат упаковки, кто-то громко смеётся за нашей спиной, кто-то бесцеремонно проталкивается вперёд. Там у стены сидит уличный музыкант и творит чудеса. Бах, Вивальди, Моцарт… аккордеон поёт скрипкой и гудит органом. Быстрые пальцы, напряженные мышцы под тонким свитером и счастливое лицо настоящего артиста. Знающие толк в музыки немцы охают в изумлении. Не знающие толку в музыке останавливаются от любопытства и на всякий случай фоткают на телефон. Зрители аплодируют. Музыкант, сидя, кивает в знак благодарности. В кепку аккуратно кладут монеты и бумажные деньги. Кидать неудобно! Это ведь настоящий музыкант…на него поди в конвертный зал за 50 евро за билет не жалко отдать. Да, неудобно. Люди стоят долго. Уходя, снова благодарят. Снова кладут в кепку монеты. Звонят колокола – так гулко и долго. Уходит год. Спасибо за прекрасную музыку, незнакомый музыкант!

Прогулка по предвесеннему лесу 

…подобна прогулке по улице в ожидании праздника или посещению собора перед службой. Все замерло, в лесу слышен только хруст веток под сапогами да хлюпанье размякшей от дождей глины. 

Птиц почти не слышно, лишь изредка долетает застенчивый голосок из ниоткуда. Даже шум бурлящей воды в реке, вдоль которой я иду, не нарушает этого состояния ожидания. Река создаёт некий белый шум. 

В нескольких сотнях метров вверх от небольшой плотины шума воды уже не слышно. По мокрым заливным лугам и теряющейся в бурой траве тропинке поднимаюсь вверх к зеленому, мшистому, высокому месту, где сосны молоды и высоки, и сам лес просматривается насквозь. Останавливаюсь и перевожу дух, как после подъема на холм к подножию храма. 

Стою в лесу, как на входе в храм. Высокие сосны подобны колоннам, держащим купол, проглядывающий голубыми лоскутами на сером мартовском небе. А если стоять спиной к реке и смотреть вверх, то сосны похожи на трубы огромного органа. И мокрый зелёный мох – на огромный ковёр.

И кажется, что орган вот-вот заиграет. Ведь если закрыть глаза, то можно услышать музыку просыпающихся сосен. 

Я стою пока уже ставшее привычным нетерпение не заставляет меня двинуться в обратный путь. Из храма – в суету. Из ожидания весны – в её календарное начало.

Школьники (Терапевтическое эссе). Часть 6я и последняя

Часть 6. Моим дорогим одноклассникам
Прошло 35 лет с окончания школы. Или даже больше… Теперь меня зовут Veronika с ударением на втором слоге, и я полюбила это новое имя. А вообще, если честно, меня перестало волновать моё имя – меня радуют все его варианты. Помните, как там у Шекспира? – “Что значит имя? Роза пахнёт розой, хоть розой назови её, хоть нет.” Так вот и я…в глубине души всегда останусь той самой принцессой-недотрогой. Я просто научилась взрослым приёмам и могу выглядеть и душой компании, и схимником, давшим обет молчания – в соответствии с ситуаций. Как, наверное, и многие из вас.

Мои дорогие! Вы герои моего Романа, того, ещё не написанного, который существует в мечтах каждого автора. Вы поселились в нём в ту самую минуту, когда я увидела вас снова, после всех этих лет. Ваши детские лики так чудно засветились через ваше взрослое обличие – моя многолетняя амнезия стала проходить, как отходит наркоз больного после долгой и тяжёлой операции. Опять заныли старые Любови и взволновали душу давние мечты. Вы перекинули мостик в наше общее прошлое, и я пошла по нему – все ещё неуверенно, нащупывая ступнями каждый сантиметр, держась обеими руками за воображаемые перила, пытаясь не смотреть вниз, в бездну подсознания.

Простите меня заранее за те образы, которые это самое подсознание посылает мне теперь достаточно регулярно. Иногда это светлые Лики, иногда это science fiction из Соляриса (помните того чудовищного младенца?). Часто это игра воображения, не имеющая прямого отношения к действительным событиям. Так или иначе, я воспринимаю мои-Ваши образы с большой благодарностью и отношусь к ним трепетно. Моё эссе стало для меня своего рода терапией, и мне бы очень хотелось думать, что оно окажется таковым и для вас.

С любовью!!! Ваша Вика.

Школьники (терапевтическое эссе) часть 5.

Часть 5. Вичка
Так меня звали в школе. Всю школу – с самого первого дня, как мне кажется. Наша первая учительница – грозная Зинаида Степановна, до сих пор внушающая ужас моей подруге Юле и, наверняка, многим другим, решила, что Вероника – слишком длинное и сложное имя. И назвала меня Викой. Переименовала то бишь. Я внутренне содрогнулась, но ничего не сказала. Я вообще, как правило, ничего не отвечала на подобные выпады взрослых. Во-первых, я была воспитана в безусловном почитании старших. Во-вторых, я очень медленно реагировала. Иногда я напоминала самой себе заколдованную принцессу или космонавта в скафандре. До обоих внешние раздражители доходили с большим сдвигом по фазе. По-моему, теперь это называется аутизм. Мягкая стадия.

Так вот меня и окрестили Викой, из чего потом образовалась Вичка – некая собачья кличка. Вичку я совершенно не переносила, особенно в младших классах. Моя принцесса непрерывно морщила носик и говорила -фу! Мой космонавт жаловался на помехи и просил Землю наладить звук. К несчастью или к счастью, с Вичкой, как таковой, никто толком не дружил. Моя закадычная подруга младших классов Оля со мной раздружилась и сдружилась с ненавистной мною Бешкой. Она кстати называла меня Вероникой.

Вообще у меня были тогда очень сложные отношения с моим именем. Оно было слишком строгим. Мама называла меня Вероникой только, когда за что-то ругала. С таким ударением: ВероНИка, я же тебе сказАла! Я была очень послушной девочкой и поэтому редко нарывалась на эту ВероНИку. Все больше была Никочкой, чему в глубине души очень радовалась. И принцесса, и космонавт были довольны. Принцесса мечтала о своём принце, примеряла на голову кружевную наволочку-фату и рисовала сердечки и кораблики. Космонавт спокойно изучал Луну, Марс и всякие созвездия над головой. Мама тоже была спокойна, потому что её никто не отвлекал от лекций, готовки еды, заботы о своей маме и ссор с моим папой.

Смирившись с Викой исключительно внешне (внутренне я десять лет ждала освобождения, как декабрист в своих застенках) и нейтрализовав Вичку полностью отсутствием друзей, могущих меня так называть, я мужественно училась, найдя в учебе единственный смысл своей школьной жизни. Все это, конечно, было не всегда так мрачно и аскетично. Вике были не чужды романтические порывы и увлечения. Надев свою привычную надменно-снисходительную мину, Вика втайне подглядывала за своими соседями на задней парте. Кокетничала с симпатичным Сашей, в котором подозревала добрую душу, которая пришлась бы по вкусу её принцессе. Но нельзя было расслабляться, потому что важная, как президент, директриса школы уже вызвала Вику на “ковёр” и строго сказала ей: ну что, Вика? Идёшь на медаль? Я бы хотела поговорить с твоими родителями!

Моё сердце ушло в пятки даже ещё дальше – в мизинчики на ногах. Радоваться мне или пугаться до смерти? Моя принцесса упала в обморок, но космонавт спас положение и вытянулся по-военному. Есть, мой капитан! Есть, идти на медаль! Дайте координаты! И мы пошли – Вика впереди, за ней космонавт, и в хвосте принцесса. Мы шли, теряя килограммы веса, не замечая больше зазывных взглядов Саши, не слыша молодой и прекрасной Аббы по телевизору, не видя цветущей черёмухи на школьном дворе. И мы дошли! В один прекрасный день в конце июня какого-то восьмидесятого года нам вручили медаль за выслугу лет – золотую, настоящую и даже ещё дали впридачу грамоту.

На высокой авансцене, не видя перед собой ни одного лица кроме маминого, полуживая от волнения принцесса в прекрасном, сшитом на заказ нежно-персиковом платье, новых бежевых босоножках на высоких каблуках, купленных папой по случаю в Москве и уложенными валиком волосами держала в руках заветную медаль, и в её честь играл школьный гимн. Торжество было полным! И самое главное – оковы пали! Чары были разрушены! Принцессу расколдовали, космонавт взлетел в стратосферу. Она была свободна!

Она была готова выпорхнуть в мир, где больше никто не назовёт её Викой и не покличет Вичкой. А если и назовёт, то это будет уже совсем другое, взрослое дело. Жизнь только начиналась! Родилась я.