Школьники (Терапевтическое эссе). Часть 6я и последняя

Часть 6. Моим дорогим одноклассникам
Прошло 35 лет с окончания школы. Или даже больше… Теперь меня зовут Veronika с ударением на втором слоге, и я полюбила это новое имя. А вообще, если честно, меня перестало волновать моё имя – меня радуют все его варианты. Помните, как там у Шекспира? – “Что значит имя? Роза пахнёт розой, хоть розой назови её, хоть нет.” Так вот и я…в глубине души всегда останусь той самой принцессой-недотрогой. Я просто научилась взрослым приёмам и могу выглядеть и душой компании, и схимником, давшим обет молчания – в соответствии с ситуаций. Как, наверное, и многие из вас.

Мои дорогие! Вы герои моего Романа, того, ещё не написанного, который существует в мечтах каждого автора. Вы поселились в нём в ту самую минуту, когда я увидела вас снова, после всех этих лет. Ваши детские лики так чудно засветились через ваше взрослое обличие – моя многолетняя амнезия стала проходить, как отходит наркоз больного после долгой и тяжёлой операции. Опять заныли старые Любови и взволновали душу давние мечты. Вы перекинули мостик в наше общее прошлое, и я пошла по нему – все ещё неуверенно, нащупывая ступнями каждый сантиметр, держась обеими руками за воображаемые перила, пытаясь не смотреть вниз, в бездну подсознания.

Простите меня заранее за те образы, которые это самое подсознание посылает мне теперь достаточно регулярно. Иногда это светлые Лики, иногда это science fiction из Соляриса (помните того чудовищного младенца?). Часто это игра воображения, не имеющая прямого отношения к действительным событиям. Так или иначе, я воспринимаю мои-Ваши образы с большой благодарностью и отношусь к ним трепетно. Моё эссе стало для меня своего рода терапией, и мне бы очень хотелось думать, что оно окажется таковым и для вас.

С любовью!!! Ваша Вика.

Advertisements

Школьники (терапевтическое эссе) часть 5.

Часть 5. Вичка
Так меня звали в школе. Всю школу – с самого первого дня, как мне кажется. Наша первая учительница – грозная Зинаида Степановна, до сих пор внушающая ужас моей подруге Юле и, наверняка, многим другим, решила, что Вероника – слишком длинное и сложное имя. И назвала меня Викой. Переименовала то бишь. Я внутренне содрогнулась, но ничего не сказала. Я вообще, как правило, ничего не отвечала на подобные выпады взрослых. Во-первых, я была воспитана в безусловном почитании старших. Во-вторых, я очень медленно реагировала. Иногда я напоминала самой себе заколдованную принцессу или космонавта в скафандре. До обоих внешние раздражители доходили с большим сдвигом по фазе. По-моему, теперь это называется аутизм. Мягкая стадия.

Так вот меня и окрестили Викой, из чего потом образовалась Вичка – некая собачья кличка. Вичку я совершенно не переносила, особенно в младших классах. Моя принцесса непрерывно морщила носик и говорила -фу! Мой космонавт жаловался на помехи и просил Землю наладить звук. К несчастью или к счастью, с Вичкой, как таковой, никто толком не дружил. Моя закадычная подруга младших классов Оля со мной раздружилась и сдружилась с ненавистной мною Бешкой. Она кстати называла меня Вероникой.

Вообще у меня были тогда очень сложные отношения с моим именем. Оно было слишком строгим. Мама называла меня Вероникой только, когда за что-то ругала. С таким ударением: ВероНИка, я же тебе сказАла! Я была очень послушной девочкой и поэтому редко нарывалась на эту ВероНИку. Все больше была Никочкой, чему в глубине души очень радовалась. И принцесса, и космонавт были довольны. Принцесса мечтала о своём принце, примеряла на голову кружевную наволочку-фату и рисовала сердечки и кораблики. Космонавт спокойно изучал Луну, Марс и всякие созвездия над головой. Мама тоже была спокойна, потому что её никто не отвлекал от лекций, готовки еды, заботы о своей маме и ссор с моим папой.

Смирившись с Викой исключительно внешне (внутренне я десять лет ждала освобождения, как декабрист в своих застенках) и нейтрализовав Вичку полностью отсутствием друзей, могущих меня так называть, я мужественно училась, найдя в учебе единственный смысл своей школьной жизни. Все это, конечно, было не всегда так мрачно и аскетично. Вике были не чужды романтические порывы и увлечения. Надев свою привычную надменно-снисходительную мину, Вика втайне подглядывала за своими соседями на задней парте. Кокетничала с симпатичным Сашей, в котором подозревала добрую душу, которая пришлась бы по вкусу её принцессе. Но нельзя было расслабляться, потому что важная, как президент, директриса школы уже вызвала Вику на “ковёр” и строго сказала ей: ну что, Вика? Идёшь на медаль? Я бы хотела поговорить с твоими родителями!

Моё сердце ушло в пятки даже ещё дальше – в мизинчики на ногах. Радоваться мне или пугаться до смерти? Моя принцесса упала в обморок, но космонавт спас положение и вытянулся по-военному. Есть, мой капитан! Есть, идти на медаль! Дайте координаты! И мы пошли – Вика впереди, за ней космонавт, и в хвосте принцесса. Мы шли, теряя килограммы веса, не замечая больше зазывных взглядов Саши, не слыша молодой и прекрасной Аббы по телевизору, не видя цветущей черёмухи на школьном дворе. И мы дошли! В один прекрасный день в конце июня какого-то восьмидесятого года нам вручили медаль за выслугу лет – золотую, настоящую и даже ещё дали впридачу грамоту.

На высокой авансцене, не видя перед собой ни одного лица кроме маминого, полуживая от волнения принцесса в прекрасном, сшитом на заказ нежно-персиковом платье, новых бежевых босоножках на высоких каблуках, купленных папой по случаю в Москве и уложенными валиком волосами держала в руках заветную медаль, и в её честь играл школьный гимн. Торжество было полным! И самое главное – оковы пали! Чары были разрушены! Принцессу расколдовали, космонавт взлетел в стратосферу. Она была свободна!

Она была готова выпорхнуть в мир, где больше никто не назовёт её Викой и не покличет Вичкой. А если и назовёт, то это будет уже совсем другое, взрослое дело. Жизнь только начиналась! Родилась я.

Школьники (терапевтическое эссе). Части 1-4.

Часть 1. Катя.

У Кати прозрачные, серо-голубые глаза и чистое лицо без капли косметики. Кудрявые, коротко подстриженные волосы выдают упрямый нрав. Она смотрит прямо на меня со своих фотографий в контакте.ру: семейных, рабочих, отпускных. 1150 снимков, запечатлевших несколько лет из тех 35, которые мы не виделись. Мы, наверное, и не встретились бы даже в интернете, не случись эта встреча выпускников нашей 11 школы с углублённым изучением английского языка, на которую я не поехала ещё летом – не смогла, не захотела, подавила первое искреннее, бредовое желание купить билет и нагрянуть вот так запросто к этим пятидесятилетним девочкам и мальчикам. Включила разум, посмотрела на свой банковский счёт, вздохнула и не поехала, но Катю таки обнаружила среди компании оставшихся на виду одноклассников.

Самое интересное, или наоборот, самое заурядное в этой моей находке Кати было то, что я с ней никогда не дружила, хотя сама она дружила с моей нынешней, единственной школьной подругой Юлей. То есть они – Катя и Юля – были тогда, 35 лет назад закадычными друзьями: они ходили вместе в школьную столовую, смеялись своим общим секретам и готовились к экзаменам на Юлиной даче. Я же маялась в одиночестве, ходила в столовую с кем получится, сидела на уроках одна и ожесточенно получала свою медаль. К Кате с Юлей я прибивалась временами, как некий довесок, – помню, как мы часто ходили в пышечную втроём. Катя всегда съедала пять, а то и шесть пышек, Юля столько же. Обе они были очень худые и не беспокоились за свой внешний вид, я же съедала две, потому что беспокоилась, впрочем, съев свои две, я всегда с завистью считала их экстра пышки.

Тогда у Кати были густые и длинные каштановые кудри – её лицо прямо тонуло в них, и вся её долговязая тонкая фигура напоминала хиппи из американских фильмов. Катя хорошо училась и была, как и я, на лучшем счёту по английскому. Потом наши пути окончательно разошлись, или, вернее, им до сих пор не было суждено сойтись. Катя, как и многие из нас, рано вышла замуж и родила, в отличие от многих из нас, целых троих детей – сыновей. Сейчас эти мускулистые красавцы смотрят на меня с семейных фото на Катиной странице. Несмотря на то, что Катя посвятила свою молодость воспитанию этих красавцев, о чем прямо говорит её род занятия в том же контакте – домохозяйка, она реализовала и другие свои способности, так как параллельно домохозяйству Катя работает гидом по питерским музеям и каналам. В том числе для иностранцев, то есть и английский пришёлся ко двору.

Катя смотрит на меня со своих фотографий, разложенных в тематические папочки: работа, выходные, моя семья, пятидесятилетие, свадьба сына, первая внучка. Да, у неё уже внучке три года! Здесь хочется воскликнуть – как летит время! – что на самом деле значит, как мы распорядились своим временем. На что мы – Катя и я – потратили 35 драгоценных и, возможно, лучших лет своей жизни?

Катя очень молодо выглядит на всех этих снимках. Как это принято говорить, время пощадило её лицо и фигуру. У неё тот же открытый детский взгляд, с упрямой искоркой – я вредная! – и без тени позы. На её стройной фигурке элегантно сидит простое летнее платье, и единственное её украшение – это золотое обручальное кольцо.

Мне кажется, я даже почти уверена, что Катя очень счастлива. Она очень на своём месте и в каюте экскурсионного кораблика с микрофоном в руках, и среди туристов в забавной панамке от солнца, и за столом с развеселыми коллегами, чокающимися коньячком в пластиковых стаканчиках. Катя гордо держит подаренный ей мужем на юбилей букет хризантем, и ещё более гордо – открытку с поздравлениями по поводу их с мужем серебряной свадьбы.

За Катиной головой мелькают то Дворцовая площадь, то Фонтанка, то Нева, очень редко – заснеженные улицы каких-то немецких городов и один раз – замёрзший Париж. Катя живёт там, где она родилась и выросла, там, где родились её сыновья и внучка – в Петербурге, городе, где я больше не живу и куда приезжаю все реже и очень ненадолго.

Катя ходит по городу в длиннополом чёрном пальто с капюшоном осенью и весной, в дутике зимой, в джинсах и курточке летом. Она стала неотъемлемой частью города – ведь столько туристов увидели его дворцы и музеи её глазами, услышали его историю её голосом. Я думаю, как здорово было бы попасть к Кате на экскурсию неузнанной, забраться на её кораблик, послушать её экскурсию и даже задать ей какой-нибудь вопрос, чтобы встретить её насмешливо-серьезный взгляд из нашего школьного, несдружившегося прошлого.

Часть 2. Голос.

И вот, совсем неожиданно, моё желание сбывается. Я еду в Питер по делам: заявить о двойном гражданстве, получить какие-то очередные справки и, наконец, увидеться с немногими оставшимися друзьями. На моё удивление, одноклассники полны желания встретиться опять – теперь же уже со мной и, трудно поверить, ради меня! Они бодро списываются и созваниваются пока я пакую сумку, пытаясь представить себе нашу встречу 35 лет спустя, лечу, еду в метро, мучительно жду два дня и, наконец, прихожу в назначенный день и час на Фонтанку 36.

Пристань речных пароходиков находится в ста метрах от знаменитого Фонтанного дома, во флигеле которого несколько десятилетий жила и работала Анна Ахматова. С опаской спускаюсь по скользким каменным ступеням к причалу, выискивая знакомые лица и боясь не узнать бывших одноклассников. К счастью, навстречу мне уже идёт Катя собственной персоной – весёлая и озорная, как в школе, искренне радующаяся моему появлению. Я тоже очень рада, внутренне очень взволнована и даже как-то пришиблена этим переносом из школьных будней 1980 в праздничное посещение родного города 2015. К тому же я ещё и простужена: село горло, я стараюсь не очень хрипеть и по возможности не напрягать голоса и из-за этого говорю одними междометиями.

За Катиной головой возникают ещё два знакомых лица – Оля Беляева (в бытности Беляша) и моя единственная школьная подруга Юля, с которой мы общаемся достаточно регулярно, хотя в последнее время (из-за меня) очень коротко. Беляша требует немедленного отчета о всей моей жизни после окончания школы, на что я только невразумительно мычу: позже, давай позже, в кафе! Или нет – спроси меня, я отвечу! Перспектива рассказывать о своей жизни после школы на сыром и ветреном речном вокзале пугает меня до полного ступора.

К моему счастью Катя (о как я ей благодарна!) уже дала приказ погружаться в лодку, и мы (нас уже трое) послушно пробираемся к последнему ряду синих пластиковых стульчиков и, прихватив видавшие виды серо-красные пледы, устраиваемся на корме нашего пароходика. Потихоньку набирается народ, и всемогущая Катя, махнув нам рукой, исчезает в кубрике, откуда через минуту раздаётся непостижимой красоты и силы голос, от которого я вздрагиваю.

Наша лодка отшвартуется и поплывет по Фонтанке, Обводному каналу, каналу Грибоедова и Неве, и все это время чудесный голос будет приглашать нас смотреть налево и направо, руководя нами, как воспитательница детского сада своими малышами. В этом голосе сольются каким-то необыкновенным образом и ведущая программы “Спокойной ночи малыши”, и артистка из любимого мною в детстве субботнего радио-театра, и даже будет в нем что-то от незабвенной Нонны Мордюковой. Целый час мы будем сплавляться по питерским каналам, и все это время я буду заворожённо слушать прекрасный голос и послушно крутить головой, чтобы рассмотреть самый широкий мост или самое необычное здание. И вместе с этим голосом буду в который раз восхищаться своим городом.

В какой-то момент мы вырвемся на Невский простор, оставив позади Лебяжью канавку, и я буду жадно ловит глазами до боли знакомые очертания стрелки Васильевского острова, Петропавловку, решетку Летнего сада. Свежий ветер, сырой и холодный, заставит поглубже завернуться в плед. Лодка запляшет на невских волнах, делая разворот к Фонтанке, и заботливый голос опять возвестит о том, что мы покидаем ветреную Неву. Временами мне будет казаться, что голос самолично руководит нашим корабликом и разворачивает его на воде, как невидимый штурман. За короткий час поездки я успеваю сродниться с голосом – он так полон и внушителен, как сама Нева, он так по-матерински заботится о том, чтобы я и все мы не упали с лодки, фотографируя очередной мост или купол. Голос заочно прощает нас за то, что мы уже через пару часов забудем половину услышанного, а через день-два – почти все. Ничего! – утешает нас голос. Будет зачем вернуться назад!

Назад… Мы приплыли назад, к Фонтанному дому, и голос, замолкнув на пару секунд, соединяется со своей владелицей, которая, спрятав его в далекие закрома под шарфом, говорит теперь, как вполне обычный человек. Собирает всех, считает и ведёт дальше – на собственно встречу.

Часть 3. Встреча.

Вперёд по скользкому парапету набережной на Аничков мост – стылый и прекрасный. Продрогшая на ветру продавщица мороженого. Охрипший зазывала на речные прогулки – Катина коллега. Они бодро здороваются и быстро расходятся. Холодно! И мы спешим. В кафе с очень непоэтичным названием Брынза нас ждут наши одноклассники.

Брынза оказывается неплохим местечком: много воздуха, простой дизайн, разномастная публика, нет гремящей музыки, как в других местах подороже. В глубине кафе составлены вместе два стола. За ними двое. Женщина с короткой стрижкой и усталыми, грустными глазами и солидный мужчина в очках. Я в упор не узнаю эту женщину и вежливо здороваюсь, чтобы не выдать смущения. В мужчине же достаточно легко опознается Боря – долговязый, застенчивый, немного косноязычный очкарик Боря, сидевший полшколы на соседней парте. Мы были соседями: моя тогдашняя подруга Оля, я, Боря и Саша. Мы болтали, мы кокетничали, мы обменивались записочками. Я нравилась Саше, а он мне. Мы переглядывались и дарили друг другу маленькие подарочки на 8 Марта и 23 февраля. Мы никогда не говорили об этой симпатии: Боже упаси! Я была застенчиво-надменной. Саша, наверное, не решался. Точно уже это и не узнать теперь. Саша умер пять лет назад. Осиротевший Боря немногословен и немного мрачноват, и моя подруга Юля пропихивает меня вперёд поближе к нему, вероятно, тем самым избавляясь от необходимости поддерживать разговор самой.

Я не иду, я убегаю в туалет, чтобы выяснить, кто же эта женщина с грустными глазами. Узнав, что это в прошлом весёлая длинноволосая Кузя, я сначала не верю, потом верю, но все-таки переспрашиваю: точно? И – я что также сильно изменилась? Нет, нет! Ты не так! – успокаивает Юля, красивая, ухоженная, стройная блондинка – волосы шикарным пшеничным ореолом. Возвращаемся. Я уверенно обращаюсь к Кузе с каким-то невинным вопросом. Катя руководит заказом блюд, созванивается с опаздывающими, разливает вино, поднимает тост. Я выдыхаю и окончательно успокаиваюсь. Отвечаю на вопросы, пью вино, слушаю Юлю, радуюсь приходу весёлой Наташи, раздаю свои книги, поглядываю на Борю.

Боря смотрит на меня через толстые стекла очков, ему неловко, и я не лезу к нему с разговорами. Вполне хватает неумолкающий ни на минуты Беляши, тараторящей о своих собаках, ушедшем муже, безработной талантливой дочери, непослушных собаках, их ежедневной тренировке, отсутствия собственной квартиры, невозможности уехать куда-либо из-за собак, как заработать на их и свой прокорм и тд. Боря терпеливо слушает. Мне его жалко. Я не слушаю её, я слушаю всех и никого, я просто наслаждаюсь компанией милых, малознакомых, но отчего-то очень близких мне людей. Но время неумолимо движется к 22 часам, мне далеко ехать, в Озерки. Там, как тридцать пять лет тому назад, суровая мама ждёт меня домой. Ничего не меняется – думаю я. Мы те же дети! Под нашей взрослой, загрубевшей оболочкой, изменившей наши очертания, кроется трепетная детская душа. Я встаю! Я прощаюсь, я даже рада, что там ждёт суровая мама, меня переполняют чувства. Мне нужно на воздух! За мной встаёт Боря, он проводит меня до моего перехода в метро. Неожиданно и приятно!

Мы идём, Боря говорит приятным глухим голосом. Он рассказывает о своей работе в проектном бюро, о распорядке дня, о Саше. Мне легко с ним. Я слушаю, я задаю вопросы. Мы доходим до моей электрички слишком быстро. Мне жалко с ним расставаться, мне хочется продолжения. Мне почему-то очень важно узнать у него о Сашиной жизни, каким он был взрослым. Вспоминал ли обо мне? Отчего он умер? Боря был его самым близким другом, с начала школы. Я все это спрошу позже, уже из Швеции, мы спишемся. Боря окажется очень хорошим собеседником.

Часть 4. Саша
Боря напишет почти сразу после нашей встречи в Питере. На самом деле я давным-давно пыталась узнать у него о Сашиной жизни и смерти, но тогда, давно он мне ответил. Возможно, пропустил мой месседж или решил не откликаться на обычное любопытство. И вот, встретив лично, поверил и рассказал. Отозвалась детская трепетная душа? Одна детская душа почувствовала другую? Не знаю… Но написал и рассказал, и показал те немногие фото, которые у него остались. Там от того Саши, что я знала есть только глубоко посаженные умные глаза и драматический изгиб бровей. Рот тоже искривлён то ли уже давно начавшейся и прогрессирующей болезнью, то ли холодом (снято в промозглом ноябре). Короткая военная стрижка – Саша был подполковником, служил на севере и позже работал на кафедре в Можайке. Болезнь и масса лекарств уже сделали своё дело – ему тяжело в одутловатом теле, спасает только высокий рост.

Я забыла, что Саша был таким высоким. Он был худым, как жердь. Я помню, как на нем болтался школьный пиджак и забавные треники на физкультуре. Я все это замечала и как-бы прикидывала, подойдёт мне такой кавалер или нет. Вообще, как правильно заметил Боря, наш класс был разделён на мужской и женский лагеря вплоть до старших классов. Мальчики не дружили с девочками открыто. Никто ни в кого открыто не влюблялся, только в конце школы все кроме меня и ещё пары маргиналов начали увиваться за двумя самыми популярными мальчиками. Саша с Борей не были популярны. Зато они были не разлей вода, везде вместе. И после школы тоже. Дни рождения, новые года, женитьбы, рождения детей и, в конце, Сашин внезапный уход. У него уже было удалено одно легкое, болезнь прогрессировала, но он не падал духом. Умер внезапно – вошёл с холода в тёплое помещение, и разорвался сосуд – тромб. На похороны пришло 100 человек. Сашу любили.

Саша приснился мне прошлой ночью. Он пришёл ко мне в старую, родную, давно проданную 9 квартиру на 13 линии Васильевского острова. Он пришёл туда, на мой пятый этаж. Взбежал, даже не запыхавшись. Он был чуть старше, чем я помню его в десятом классе, но те же пытливые глаза под дугами бровей, крылатый нос, трагическая линия рта. Он принёс мне свой детский альбом, и мы сели в моей старой кухне за клеенчатым столом под абажуром и смотрели на снимки маленького мальчика со взрослым взглядом тёмных глаз из-под изогнутых бровей. Вот он с мамой на прогулке. На детском велосипедике. Вот он пошёл в школу, стоит с букетом больше его самого. Скоро мы встретимся. Вот я стою с огромным белым бантом на заднем плане. Аккуратная и очень серьёзная. Я очень хочу в школу. Все только начинается.

О, Порто

Хорошо прилетать в аэропорты маленьких городов. Они уютные и приветливые, там даже багажные отделения не так унылы. Из них так легко выбраться наружу, на воздух – вдохнуть, расправить плечи, весело зашагать, громыхая сумкой на колесиках.

Хорошо нырнуть в метро, которое обещает привезти в город у моря. Оно не ветвится, как бывает в больших городах, а прямой стрелкой летит к побережью. И так славно сидеть в поезде и читать названия станций – одно чудесней другого. Casa da musica, Segniora da hora, Bolhao. Считать, сколько станций остановить до твоей заветной.

Хорошо сидеть напротив семьи с маленькими детьми – пятилетками, которые хотят все на свете увидеть и так бурно реагируют на то, что происходит за окном поезда. Заразиться их нетерпением и радостью.

Хорошо приехать и вытянуть свою поклажу на свет божий и задохнуться от вдруг нахлынувшей на тебя красоты. Незнакомого центра, незнакомых улиц, незнакомых людей. Продавца каштанов, монахини, туристов с фотокамерами, бабулек с тросточками.

Хорошо тащить свою тяжесть вверх по мощеной улицы, едва вписываясь в узкий неровный тротуар. Вжиматься в стену, чтобы пропустить встречных прохожих, в который раз кляня себя за неумение путешествовать налегке.

Хорошо, ох как хорошо найти таки свою улицу, помеченную крестиком на бледной карте-распечатке. Победно вдохнуть и, переведя дух, с новыми силами проволочить сумку по щербатому тротуару к заветному номеру дома. Еще раз убедиться, что это именно тот номер, позвонить в домофон и услышать из него свое имя. Приехала! В ближайшие три дня я буду называть этот дом своим.

Хорошо влюбляться в города на море. В их кривые и крутые улочки. В их гремящие трамваи. В их бельё, что реет флагами на всех фасадах. В их гордые церкви, высиненные узорчатой плиткой, устремленные в небо. В их домики – скворечники, залепившие скалы. В узкую полоску моря, что маячит вдалеке, манит синевой, ласкает глаз. В запах кофе, жареной рыбы и свежей выпечки невероятной вкусноты. В крохотные столики на двоих на солнце.

Хорошо, влюбившись один раз, возвращаться и с бьющимся сердцем узнавать знакомые места. Набережную, мосты, дома, маяк. Это атрибуты всех городов на море, и значит, влюбившись в один из них, мы влюбляемся во все сразу. И ненароком сравнивая их друг с другом, мы как-бы посещаем их все за один раз. И смешиваются в голове набережные Петербурга, каштаны Севастополя, рамбла Монтевидео и велосипедная дорожка вдоль пляжа Мальмё. И все это превращается в бесконечную дорогу вдоль моря, вдоль неспокойной, будоражащей душу Атлантики в Порто. И я иду по ней счастливая, без цели и с одним желанием – запомнить этот рокот волн, плач чаек и запах морской пены, унести их с собой до следующего свидания с морем.

Читая Патрика Модиано

 

Последние дни декабря. Преддверие нового 2015 года. Мы едем в гости к моей старой питерской подруге в городок Берне под Парижем. Ультра – скорый поезд долетает из Саарбрюкена до Парижа за неполные два часа. Пока мои спутники наслаждаются музыкой из своих наушников, я в который раз пытаюсь сосредоточиться на “Ночном дозоре” Патрика Модиано.

Чтение идет очень туго. Во-первых, я опять отвлекаюсь, во-вторых, роман написан так документально сжато, что мои глаза перескакивают с имени на имя, с места на место и ни на чём не могут остановиться. Текст скуп, как архивная запись и сух, как черствый хлеб. И именно, как хлеб, я и грызу его уже третью или четвертую неделю. Отгрызть получается тоже немного: словно пресный лагерный паёк, он не даётся более пары кусков в день. Он начисто лишен всяческих красивостей: описаний, чувств и лирических отступлений. Как голая скала, он не обещает ничего цветущего, и, когда, вдруг, померещится растение в расщелине, оно, скорее всего, окажется какой-нибудь мать-и-мачехой. Мне кажется, что, когда мы приедем в Париж, мне будет легче его читать.

Париж начинается как-то неуверенно: грязно-серыми пригородами, унылыми мостами и стенами с граффити. Это мог бы быть какой угодно пригород. Наш красавец-поезд, наверное, выглядит из окон этих безликих зданий, как гость из будущего, потому что эти здания живут и дышат прошлым веком. Мы приезжаем на вокзал Гар де Ист, откуда нам надо перебраться на Гар де Сен Лазар. Поднимаемся наверх и садимся на автобус, который, петляя по узким улочкам с многочисленными кафе и магазинчиками, вывозит нас на нарядный бульвар. Париж холоден и элегантен, он благородно бледен и лишь чуть припудрен розоватым светом витрин. Патрик Модиано пишет о бесконечных оттенках серого, как отличительной особенности Парижа. Я никогда раньше не обращала внимание на цвет Париже, но теперь вынуждена с ним согласиться. В такой промозглый и туманный день, как сегодня, все оттенки серого слились в один и по улицам хочется не гулять, а быстро шагать до ближайшего кафе или входа в метро.

В метро в этот раз придется поблуждать, как следует. И почему в памяти всегда остаются только эти чудные названия станций и начисто стираются чудовищные по длине и запутанности переходы между ними? Метро – это чрево современного Парижа. В 19м веке чревом Парижа были продовольственные лавки центрального рынка Ле Аль (см роман Эмиля Золя) – ныне коммерческого центра и железнодорожной станции Шатле, где нам несколько раз пришлось пересаживаться на поезд RER. Переходы к этим поездам особенно мрачны и длинны, они напоминают катакомбы, знаменитые туннели в старинных каменоломнях под Парижем. В одной из таких катакомб на левом берегу Сены в 1944 году размещался штаб движения Сопротивления. Патрик Модиано часто упоминает метро в своем “Ночном дозоре”. Разыскивая следы Доры Брюдер, он все время сверяется со схемой метро. Почему? Возможно, потому, что некоторых улиц и кварталов уже больше нет, а станции метро остались теми же.

Дора Брюдер – пятнадцатилетняя парижанка, дочь эмигрантов, еврейка, не носившая желтой звезды, бунтовщица и беглянка – жила в районе заставы Клиньянкур, на бульваре Орнано, в районе Монмартра. Возвращаясь в свой интернат из дешевого гостиничного номера, где ютились её родители, она часто выходила на станции Симплон. Летом 1942 года в кварталах вокруг интерната свирепствовали облавы – немецкие власти останавливали и арестовывали жителей по малейшему подозрению, а Дора Брюдер не только была несовершеннолетней, но еще и скрывала свое еврейское происхождение. В холодную февральскую ночь 1942 года её арестовали на одной из тёмных улиц на Монмартре, отправили сначала в полицейский участок, потом в тюрьму Турель, и позже в лагерь Дранси под Парижем.

Тогда, в 1942 году, зима выдалась холодная и солнечная, не то, что в 2014. Над Монмартром висит туман, сырость пробирается под одежду. Мокрый булыжник предательски скользит под каблуками. Мы медленно идем вверх по лестнице к базилике Сакре-Кёр. Наверху, как всегда, много туристов. Париж лежит перед нами и дрожит серо-бежевым маревом. Мы обходим базилику и пробираемся через череду уличных художников, предлагающих нарисовать наш портрет за 10 минут. Я пытаюсь себе представить эту площадь и уличных художников во время оккупации. Кто заказывал им портреты? Немцы? Зажиточные горожане? Могла ли Дора Брюдер проходить по этим улицам и попасться на глаза уличному художнику?

Отец не записал Дору, как еврейку, как того требовало предписание властей. Возможно, хотел уберечь, зная её непокорный нрав и бунтарский характер. Когда она пропала из интерната, он две недели не решался заявить об её исчезновении. Отец Доры был австрийским евреем, мать была родом из Венгрии, но дочь родилась в Париже и была французской подданной. Возможно, отец надеялся, что гражданство спасет его дочь от неминуемой участи? Было это его роковой ошибкой? Я рассматриваю старые фотографии Парижа времен оккупации. Люди на них выглядят на удивление оживленными и даже радостными. Они сидят в кафе, читают газеты, гуляют, ловят рыбу на Сене. Немецкие офицеры в толпе парижан не кажутся монстрами. На одной фотографии играет духовой оркестр немцев, их слушают французы. Объявления на улицах приглашают на высокооплачиваемую работу в Германии. По улицам ходят люди с жёлтыми звёздами на одежде. Это выглядит странно, но не так унизительно, как мне всегда представлялось. Я думаю об этих людях со звёздами – спасли ли они кого-нибудь из них? Носили ли они эти звёзды, как защиту или как приговор? Или защита и приговор – это было по сути то же самое?

Мы только что приехали из Саарбрюкена – города почти на границе с Франции, в прошлом ей принадлежащего и перешедшего к Германии после второй мировой войны. Там, как и во многих других городах Германии, живут русские и украинские евреи, приехавшие в Германию по приглашению немецкого правительства в качестве компенсации за геноцид во время войны. Им всем полагается неплохое пособие и множество бесплатных услуг, в том числе медицина и разные культурные мероприятия. Они могут бесплатно посещать выставки и концерты во всей Германии. Для этого необходимо предъявит специальную персональную карточку с фамилией и номером. Она желтого цвета – своего рода символ принадлежность гонимой нации. Когда мы, купив билеты в кассе, идём на концерт, в фойе стоит очередь из бывших соотечественников с жёлтыми карточками. Льготные билеты кончились, и они громко, по-русски возмущаются немецкими порядками. Пожилой немец пытается продать им лишние билеты, но они не хотят платить. Почему они всегда должны проходить бесплатно? – возмущается немец. Нам с дочерью немного стыдно за соотечественников, и мы быстро проходим мимо них в зал. Я думаю о том, что ничего по сути не изменилось. Как и полстолетия назад, одна нация добровольно несет свою идентификацию, как заслуженную милость, выданную ей другой нацией. Победившая нация добровольно подчиняется порядкам побежденной.

1 м 55 см, овальное лицо, светло-карие глаза, каштановые волосы, серое спортивное пальто, бордовый свитер, синяя юбка и такого же цвета шапка, коричневые спортивные туфли. И мрак, безвестие, забытье вокруг – так писал Патрик Модиано о Доре Брюдер 55 лет спустя, в декабре 1997 года. Ему казалось, что он никогда не отыщет её следов. Он грезил ею, она чудилась ему на холодных и ветреных парижских улицах, её отражение мелькало в нарядных рождественских витринах. Всё, что он знал о ней, это дата её отправления в Освенцим с вокзала Аустерлиц – 18 сентября 1942 года. Мы приехали из Германии на другой вокзал – Гар де Ист. Уходили ли из него составы в Освенцим? И что оставалось в памяти узников, когда захлопывались двери глухих, без окон, составов?

Мы едем на другой вокзал – Гар де Сен Лазар, оттуда – к друзьям в Берне. Наши друзья живут в Берне уже 20 лет. Моя русская подруга там замужем за немцем, их дети родились во Франции. Старшая дочь родилась в России. Мы давно не виделись, и я представляю себе, как выросли младшие дети. Им 15 и 17 лет – они удивительно взрослые и красивые. Нине 15 лет, но она выглядит на пару лет старше. Нежное овальное лицо, миндальные карие глаза, длинные каштановые волосы. Тонкая фигурка в узких джинсах и светлой маечке. Денису 17 лет, он высокий, кудрявый и очень вежливый. Оба неплохо говорят по-русски, но французский для них – родной. Их отец – немец, но они не знают немецкого языка, никто в семье не стал их учить ему. Вместо этого детей учили музыке. Я думаю о том, что в этом есть некий вызов истории и невидимая связь с Дорой Брюдер. Ту не спасло французское гражданство. Этим дано два гражданства, два языка двух великих народов, восставших против нацизма. И не дан язык запятнавшей себя нации. Вместо этого им доступна музыка, рожденная в том числе и великой немецкий культурой.

Я дочитываю “Ночной дозор” на обратном пути в Саарбрюкен. Патрик Модиано так и не узнал всех подробностей последних недель Доры Брюдер. Остался секрет, недоступный никому: ни мучителям-немцам, ни писателю-французу. Кем же была она – просто строптивой девчонкой или молчаливым бунтарем? Писатель по-прежнему слышит её шаги то в одном, то в другом районе Парижа. А я вспоминаю нежное лицо Нины – французской девочки с немецкой фамилией и русской кровью в жилах. Как сложится её судьба? Как разыграется её генетическая карта? Мне бы хотелось не потерять её из виду, присутствовать в её жизни… Хотя я пока не знаю, зачем.

Лунд в преддверии сезона

Университетские городки сродни курортным. И те, и другие живут от сезона до сезона. У обоих есть межсезонье и те, особые предвестники наступающего сезона, которые хорошо знакомы их жителям. Так в приморских городках вдруг оживают кафешки на набережной, и в них усаживается первый залетный гость с книгой на иностранном языке.

Вот и в Лунде все еще межсезонье, но уже есть первые намеки на то, что сезон не за горами. Его главные участники – студенты и профессора – еще не появились в открытую, но отдельные их представители, маскируясь под местных жителей, уже пробираются по пустым, мощеным улочкам. Молодой профессор в темных очках и невозможно застиранных шортах волочёт сумку на колесиках и устало машет знакомому владельцу кафе: Все, я спать! Попозже зайду. А в этом самом кафе сидит лекторша в спортивной майке и балахонистых брюках на босу ногу и наслаждается своим латте после удачного занятия йогой. Профессор и лекторша нарочито рассеяны или просто еще существуют вне сезона, и поэтому никто из них не приветствует коллегу, лишь только проводит взглядом под темными очками. Ах, успеется! Позвольте мне посидеть неузнанным!

А вот и намеки на первых студентов. Веселая компания англоязычных молодых людей щебечет в том же кафе, низко склонившись над картой Лунда. Лекторша за соседним столиком поворачивает голову в их сторону и украдкой наблюдает. Никогда ведь не знаешь, где встретить своих будущих студентов. Но эти, похоже, еще не ее! Те приедут через неделю, а то и позже.

Тогда проснется застывшее в летней коме здание экономической школы, наполнится голосами аула, замелькают удивленные новизной, немного растерянные юные лица. Профессор сменит шорты на модно помятую белую рубашку и черные джинсы, с неизменным Ray Ban на носу. Пострижется и побреется. Лекторша оденет высокие каблуки и французское платье в горошек. Уложит волосы. Они, конечно, тут же встретятся в коридоре на своем этаже и, наконец, поприветствуют друг друга. Теперь пора! Ну как было лето?

И опять начнется сезон – с его наполненными глазами и ноутбуками, взлетающими ввысь аудиториями, бессменными PPT и неизвестно куда утекающем временем, поздними ланчами и обсуждением экзаменационных работ за неиссякаемым кофе. И профессора, как заправские гиды, будут пересчитывать и выкликать своих студентов, развлекать их, как приморские клоуны, и стращать, как спасатели диких купальщиков. Все пойдет по сценарию курортного городка, и достигнет своего апогея, когда и те и другие, истощенные науками, как курортники солнцем, не попрячутся по своим зимним норкам. И так до следующего сезона.

Абруццо Мио этюд 1

В тот день дул ветер с моря, по небу летели рваные облака – погода менялась. Море волновалось: еще издалека были видны белые барашки волн, вздыбивших лазурную гладь и разделивших ее нежную палитру на запыленный изумруд во всю ширь волн, глубокий аквамарин вдалеке у горизонта и молочный коктейль прибоя. Отдыхающих уже сдуло, зонты сиротливо схлопнули крылья и дрожали на ветру. Оставшиеся на пляже кутались в полотенца и кофты под навесами кафе либо гуляли по набережной. Я пыталась плыть вдоль берега, все время проверяя ногами дно – не унесло ли меня течением в глубину. На берегу вывесили красные флажки, и молодые загорелые парни в красным футболках с надписью salvataggio с нескрываемым интересом следили за моими перемещениями в воде, вероятно, прикидывая, когда им бросаться меня спасать.

К шести вечера облака окончательно укрепили свои позиции, взяв на абордаж главный бастион долины – Гран Сассо. Они наползли с другой стороны хребта, навалились своей тяжелой молочной массой на горы, залепили их скалистые вершины и залегли как густой сладкий крем на торте. Солнце на какие-то полчаса расцветило облака, впрыснув яичного белка и жженного сахара в их белесые очертания, но вечер упорно брал свое. Вот солнце уже окончательно покинуло горную гряду, завалившись за море, а облака, вмиг поблекшие и тяжелые, так и остались лежать сырой, липкой массой на остывших горах.

А ветер тем временем разгулялся не на шутку. Он метался по долине, как разбойник по деревне. То там, то тут гнул гордые сосны, трепал оливы, звякал засовами незакрытых дверей, дребезжал стеклами распахнутых окон, колотил в деревянные створки ставень. Тюлевая занавеска в окне ожила и возомнила себя невестой ветра – распустила фату, раздулась и взлетела чуть-ли не на самую крышу. Пришлось насильно возвращать беглянку домой и запирать ставни.