31/12/18

Опять стучался ветер в дверь,

Свистел в окно и громко злился,

Четырёхзвёздочный отель

Через дорогу светом лился.

Так наступал последний день –

Две тысячи и восемнадцать,

Сквозь штормы, солнце и метель

С календаря спешил убраться.

Мы оставались как-то враз

С зажженным грилем и шампанским

Одни. Мечтою Уругвайской –

Chorizo плыл в полночный час.

Так заедали старый год,

Так запивали все победы,

Печали, промахи, беседы,

Готовя новому отсчёт.

Сквозь часовые пояса,

Пересекая континенты,

В сеть полетели голоса,

Как в воздух шапочки и ленты.

И каждый думал о своём,

И каждый очень-очень верил,

Что не покинет счастье дом,

Что горю не откроют двери.

Advertisements

Рамбла Монтевидео и почему у воды бурый цвет

Рамбла Монтевидео – это целая отдельная тема, заслуживающая внимания. Рамбла – это профиль города, его живая, пульсирующая артерия. Рамбла – это сам Монтевидео, она, наверное, важнее для его самоидентификации, чем старый город Cuidad vieja.

Во-первых, рамбла в Монтевидео – самая длинная в мире городская набережная. Её длина чуть больше 22 км, она держит город в полукольце. Во-вторых, почти вся городская жизнь происходит на рамбле. Здесь гуляют, бегают трусцой, катаются на роликах и велосипедах, загорают и купаются, встречаются с друзьями, расстаются, влюбляются, собираются семьями и пьют мате. Днём и ночью. Летом и зимой ( и весной, и осенью). Рамбла – это пульс города. Прибавьте ещё неумолкающий гул машин и мотоциклов, устраивающих Формулу уно по вечерам. Все, что вы хотите узнать о городе, есть на рамбле.

Рамбла состоит из серии городских пляжей и каменистого берега, с которого хорошо рыбачить. Пляжи эти 10 лет назад были очень запущенными и грязными. Теперь они чистые и опрятные, город взялся за ум. На пляжах всегда есть народ, но так как пляжей 22 км, то и народ не клубится в одном месте. Купаются, но не любят холодную воду, то есть ниже 25 градусов. А вода? Это отдельная тема.

Вода всегда буроватого цвета и не очень прозрачная. Иногда просто мутная. Почему? Очень просто! Посмотрите на карту и вы увидите, что Монтевидео лежит в устье широкой реки или залива Рио де ла Плата. Он собирает в себя воды двух рек и впадает в океан, образуя широкую дельту. Вода несёт в себе торфяные и глинистые отложения, впрыскивая их, как осьминог краску, в морскую воду. Спутниковые снимки четко показывают темно-коричневое марево залива. Опасно здесь купаться? Нет. Но не всегда хочется так как в нашем представлении морская вода должна быть прозрачной. Но ведь купаемся мы в тёмных глубоких реках и водоемах. Или купались, когда-то детьми.

Рамбла и пляжи – это сердце города. Corazón tu corazón.

Украденное лето

Украденное лето расцветает

Живыми звёздами и нежит темнотой,

И в небесах такой стоит покой,

Что зимняя душа крошится, тает.

Растаяли все срочные дела,

Все важные-вальяжные емейлы.

Остались стихо-творческие перлы,

Как бабочки на зеркале стекла.

Растаявшая, летняя душа,

Разнеженная солнцем и сиестой

За неимением другого места

Не мудрствуя живет и не спеша.

Ода Монтевидео

Монтевидео. В четвертый раз
Я пройду перекрестками улиц твоих горбатых,
Утону в потоках авто и в закатный час
Удивлюсь, что окрасила бурым залив Рио Плата.

Здесь вечерний бриз мне сулит беспокойную ночь,
Будет хлопать окно и белье разлетится стаями
На покатой крыше, где только кактусам вмочь
Пережить и порывы ветра, и солнца испарину.

Здесь платаны плетут свою кружевную тень
На кривом переулке, солнцем декабрьским залитым,
И под пальмой увесистой дремлют который день
Загорелый рыбак и пес его, кобель старенький.

Каждый день возносить буду солнцу хвалу –
То на крыше ничком, то рамблу шагами меряя.
Монтевидео! Ты слышишь? Ведь я о тебе пою!
Нет, ты в даль летишь, куда – мне и неведомо!

Разреши прикоснуться, позволь мне стать твоей,
Хоть на миг раствориться в толпе твоей, шумной и радостной,
Растрястись в автобусе ветхом и у дверей
До полуночи слушать Гарделя мотив сладостный.

Я знаю, ты будешь и дальше цвести и петь,
И сыны твои будут скучать неистово
Вдалеке от тебя!
Позволь же и мне успеть
Полюбить тебя, как и они, горячо и искренне!

Рождество 2013

Пять мгновений Монтевидео

Вот и настал этот последний день. Мы с мужем уезжаем из Монтевидео. Быстроходный катер уносит нас по Рио де ла Плата все дальше от берегов Уругвая. Коричневатые воды реки, названной испанскими завоевателями рекой серебра, соревнуются по широте с заливом. Наш катер фешенебелен до смешного: кресла в салоне туристического класса бирюзового цвета с полированными деревянными подлокотниками. Пассажирам выданы специальные бахилы, чтобы ходить по нежно-голубым коврам. Цены в кафе поражают воображение даже самого искушенного туриста: кофе в маленьком пластиковом стаканчике стоит пять долларов, вероятно, оправдывая стоимость салона. Карты не берут, и мы наскребаем последние песо и отдаем их с большим сожалением.

Итак впереди два дня в Буэнос Айресе. А позади – две с половиной прекрасных недели в Монтевидео. Замечательно медленные дни, которые тянулись, как и положено дням, когда никто не ведет им учета в календаре. В них было много солнца и человеческого тепла, музыки и чувств, о которых хочется помнить долго и ощущать на вкус и цвет, слышать их звук. Счастливые мгновения, мгновения нашей общей и отдельно взятой жизни, мгновения Монтевидео.

 

Салют солнцу

Солнце всходило, когда я еще спала, и я ни разу не видела зарю, о чем теперь очень сожалею. В полдевятого утра оно уже нещадно светило, хотя до пика жары было еще далеко. У солнца была масса поклонников. По рамбле с раннего утра бегали и прогуливались жители из близлежащих домов и отелей самых различных возрастов и типажей. Утром до десяти – дисциплинированные пенсионеры. После десяти – молодежь в хорошей спортивной одежде и проспавшие туристы. После двенадцати – самые стойкие атлеты, решившие тренироваться назло пеклу. После часа и до пяти – отьявленные самомозахисты.

Я относилась к особой группе языческого склада, так как начинала день салютом солнцу по всем правилам йоги на крыше нашего дома. К тому времени солнце уже прогоняло тень к высоченной стене соседнего отеля, где под навесом уютно кустились в горшках и вазонах вечнозеленые растения и кактусы.

Дальше я всегда ждала того часа, когда солнце покинет нашу набережную и, завалившись за высокоэтажки гостиниц, начнет свой торжественный уход в западной части набережной. Туда к семи-восьми вечера сьезжался, как казалось, весь город.

Машины парковались одной сплошной чередой вдоль шоссе на необозримой рамбле, а люди рассредотачивались групками по всему пляжу и зеленому парку с раскидистыми пальмами. С раскладными стульчиками, термосом и обязательным ма`те в чашке-калабасе – традиционным крепким зеленым чаем, что пьется долго и в кампании.

Долго – это значит пока не кончится кипяток в большом термосе, а он наливается маленькими порциями и пьется уже как крепкий настой малюсенькими глотками из металлического мундштука, поначалу обжигающего губы. Чашка переходит из рук в руки, в разговоре наступает пауза, потом он снова возобновляется.

Сидят и пьют мате семьи и парочки, друзья и новые приятели. Почти никто не пьет свой мате один. Это ритуал – когда с тобой кто-нибудь знакомится, тебе предлагают мате и смотрят на твою реакцию. Будешь ли ты пить с ними из одного мундштука? Признаюсь, что в мое первое посещение Монтевидео я несколько раз отказалась от этого щедрого предложения дружбы из соображений гигиены. На этот раз о гигиене было забыто, но, к сожалению, мате предлагалось редко.

А тем временем солнце уже было готово к своей кульминации. На всей широте горизонта было разлито его яркое, оранжево-красное зарево, а само светило висело нестерпимо-ярким белым шаром над заливом и отчаянно слепило глаза.

В тот вечер, как и в несколько предыдущих и последующих вечеров, мы пошли провожать солнце с Нелидой, тетей мужа, сухонькой и элегантной дамой. Ей восемьдесят три года, она всю жизнь прожила в Уругвае и большую ее часть в Монтевидео, в этот самом доме с чудесным видом на Рио де ла Плата, на крыше которого я каждое утро прославляла солнце.

Нелида, как всегда, нетороплива и изящно одета, на ее голове светлый ореол завитых за ночь локонов. Вот она взяла свою резную тросточку, накинула легкую кофту и, опираясь на мою руку, начала малюсенькими шажками спускаться с крутой каменной лестницы дома.

Чтобы увидеть закат, нам надо перейти на западную часть набережной. Как и вчера, и позавчера, мы медленно идем по рамбле в сторону маяка, огибаем мыс и, не рискнув перейти шоссе с оголтело несущимися машинами, садимся на каменную скамейку напротив пляжа.

Скамейка все еще хранит дневное тепло, но ветер уже сделал свое дело, и камень чуть-чуть холодит тело. Мы сидим молча: я почти не говорю по-испански и она не мучает меня разговорами. Но этого и не надо – ведь мы обе, не сговариваясь, участвуем в священнодействии: сидим и созерцаем как солнце неумолимо скатывается туда, в другое полушарие.

Вот остаются считанные минуты, и под конец солнце стекает огненным потоком в море. Ciao, sole! – говорим мы почти одновремено и смотрим друг на друга с надеждой, что будут еще дни впереди.

Наверняка, будут! – думаю я и начинаю строить планы на завтра.

Наверное, будут? – читаю я в глазах Нелиды и обнимаю ее за плечи в ответ на ее немой вопрос.

Яркие конфетки облачков, нежно-розовые и золотые – это последний дар солнца, его красивый эпилог, его занавес. Мы встаем и идем домой, рука об руку, но уже немного быстрее. На сегодня наше дело сделано.

 

От жары до урагана

Жаранаступала неожиданно. Как правило, накануне было ветрено, и к вечеру наш переулок превращался в сплошную продувную трубу, но ночью ветер успокаивался и утром солнце набирало обороты быстрее обычного. На море была ослепительная гладь – ни ветерка – и столбик термометра полз вверх без остановки. В десять утра было уже выше тридцати градусов.

В один из таких дней мы, как обычно, пошли пройтись до ближайшего пляжа и уже через какие-то сто метров поняли, что совершили глупость. Раскаленная набережная поджаривала подошвы, а спасительные пальмы, казалось, подобрали всю свою тень и сами обмерли от жары. Ну не возвращаться же? И так перебежками между пальмами – до кафе с кондиционером. На табло тридцать семь и обратно мы уже пробираемся по соседней улочке под защитой деревьев и навесов магазинов.

В тот самый день, наивно высунувшись после восьми вечера, мы оказались в удушливых потоках горячего воздуха, который дул со стороны города и палил лица. На счастье, эта температура держалась не больше двух-трех дней.

Дождей, настоящих тропических ливней, было несколько – они обычно случались вечером или ночью. Целый день палило и томило, температура зашкаливала все мыслимые пределы, и к вечеру собирались облака, сначала белесые, но уже низкие и плотные, потом синеватые, которые наползали с востока и погромыхивали над заливом и вдали над океаном. Вместе с порывами ветра, вселявшими беспокойство в уютно сидящие под пальмой парочках, долетали первые крупные капли дождя.

Через какие-то пятнадцать минут эти капли собрались в веселый дождик, хотя это все это еще было понарошку! Настоящий ливень, из сотен тысяч ведер, со всех сторон, стеной, разражался только через несколько часов. Небо то и дело озарялось сильнейшим синим заревом, как будто огромные стадионы одновременно зажигали свои прожекторы. Мокрая мостовая отражала это зарево, как гладь воды отражает небо в ясную погоду.

Ураган выглядел совсем иначе. В тот день было особенно пасмурно и неспокойно на небе. Низкие синевато-серые облака зависли тяжелой ношей над ближайшим парком и грозили вот-вот разразиться грозой. Порывы ветра крутили в воздухе сухие пальмовые листья и швыряли их на редкие запаркованные машины. На рамбле почти не осталось гуляющих, лишь я да несколько спешаших по делам рабочих, с опаской оглядываясь на тучи, торопились в укрытие.

Позднее в тот день мы навещали папу мужа в другом конце города. Небо затянулось сплошной пеленой и, когда мы уже были почти готовы проститься с папой и ехать дальше, в следующие, запланированные на этот вечер гости, раздался оглушительный раскат грома, и небо опрокинулось сплошной стеной воды. Так хлестало где-то час, и вода бурными потоками текла по узкому асфальтовому дворику, не представляя нам какой-либо возможности выйти из дома.

Папа все это время качал головой и гладил по голове свою собаку. В его прищуренных темных глазах за стеклами очков читалась легкая насмешка над нашей привычкой все планировать.

Закончилось это водное представление так же неожиданно, как и началось. Еще похлестало некоторое время, но там наверху уже выключали кран. Весь масштаб стихии стал понятен только тогда, когда мы сели в наш старенький, восемьдесятых годов Опель и поехали через город.

Улицы были залиты водой, местами сплошь, и все машины, включая нашу, в одно мгновение превратились в катера и корабли. Грузовые машины и автобусы стали кораблями – они гнали волны на встречные легковушки, которые мгновенно задраили свои окна, и ныряли в эти мутные воды, иногда почти по крышу. Выныривали, отфыркиваясь мотором, и, казалось, пытались сохранить свое самообладание отчаянно работающими дворниками. Наш маленький Опель выдержал испытание на пятерку – не захлебнулся, не заглох и под конец вечера выплыл к нужному дому на набережной.

Поздно вечером в новостях мы узнали о многочисленных пострадавших от урагана: людях, домах и деревьях.

 

Вечное танго

Мы привезли с собой музыку: мелодии, подобранные для танго-вечеров и сохраненные в списках Spotify на компьютере. Она там бы и осталась и в лучшем случае включалась бы в качестве фона по вечерам, когда мы оба копались в своей электронной почте. Но я решила включить музыку в рождественский вечер, когда в нашем домике с видом на Рио де ла Плата собралась маленькая теплая компания: тетя мужа, его папа, еще одна родственница – все трое очень преклонного возраста – и мы. Музыка должна была скрасить некую торжественную грусть, которая неизбежна, когда собираются два поколения, разделенные, помимо большой разницы в возрасте, странами и языком.

Принесенная в гостиную и занявшая свое место на кресле-качалке компьютерная музыка робко подала голос ритмичным и легким оркестром OsvaldoFresedo, чем быстро подняла настроение нашей задумчивой публике. Последовавший за ним утонченный и классический мотив CarlosdiSarli, сдобренный сладким голосом RobertoRufino, зажег озорные огоньки в глазах двух наших старичков: Нелиды и Вальтера – сестры и брата.

Еда осталась нетронутой на их тарелках, но их руки орудовали приборами – это Вальтер вовсю дирижировал оркестром, а Нелида отбивала ритм ножом и громко подпевала сладкому Rufino. Даже старая-престарая родственница, которая почти ничего не говорила, тихонько качала головой в такт музыке.

Боже! – подумала я – они знают все эти тексты! На моем лице застыла широкая, глупая улыбка, и я с восхищением слушала, как, немного раскачиваясь в такт прекрасной мелодии, Нелида и Вальтер исполнили танго MananaZarpaunBarco, а после него изысканно-чувственный вальс TengoMilNovias с оркестром EnriqueRodriguez.

Господи, какая сладость! – пронеслось в моей голове. Я обожаю эти мелодии и готова слушать их бесконечно! Танцуя их, я могу плакать про себя, так, от чистого счастья. Щемящие звуки банданьона и скрипки, этот бархатный голос, нежно грассирующий слова песен всегда действуют на меня как самое изысканное вино. Но здесь, в комнате с Нелидой и Вальтером, поющими мои любимые мелодии, эти ощущения были стоекратно усилены моей сопричастностью с их жизнью, в которой всегда было это чудное, бессмертное танго.

Восхитительный JuanD’Arienzo, король ритма, давал свои первые концерты на спортивной площадке в приморском городке недалеко от известного курорта Пунта дел Есте, где они тогда жили. Они танцевали и там, и в уютном ресторанчике морского клуба недалеко от нашего дома, иногда почти каждый вечер. Они влюблялись под грандиозного AníbalTroilo, чей великолепный солист заставляет нас всех замолчать в восхищении. А изобретательный OsvaldoPugliese придавал им смелости и вдохновения на танцевальном полу.

Мы сидели за рождественским столом уже третий час, а, может быть, и дольше. Вальтер время от времени слезал со своего стула и на коленях подбирался ближе к компьютеру, чтобы, щурясь через стекла очков, прочесть название мелодии в списке Spotify. Он до сих пор был удивлен, что столько прекрасной музыки может быть собрано в одном месте. А я пребывала в непрекращающемся восторге, что он знает и помнит так много мелодий и текстов!

Чему ж тут удивляться? – сказал мне с улыбкой муж, тронутый моей взволнованностью, и нежно обнял меня за плечи – для нас это только танец, а для них танго – это молодость, любовь, самая счастливая пора их жизни! От его слов мне сразу захотелось плакать, и я зашмыгала носом, вызвав добрый сарказм папы Вальтера.

– Не слишком ли сильно дует кондиционер? Не дать ли тебе кофту? – Он понимающе улыбнулся, и я стряхнула рукой слезы. Я знала, что он хорошо понимает меня и по-джентельменски поддерживает.

Уже давно отгремел фейверк, все было выпито и съедено, а мы все сидели, теперь уже сгрудившись вокруг письменного стола, за которым раньше работал покойный муж Нелиды. На этот стол был перенесен из гостиной наш компьютер. Шел третий час ночи, и моя голова то и дело падала на грудь. Мы ждали такси, которое должно было развезти наших гостей по домам. Престарелая родственница давно похрапывала на диване в гостиной, а мы все еще слушали танго, уже в каком-то трансе.

Я полуспала, и мне снилось, что сам D’Arienzo играет для меня, а я, почему-то в кроссовках на босую ногу, танцую с Вальтером вальс на спортивной площадке с видом на море. Внезапно муж разбудил меня, надо прощаться – пришло такси. Я обняла Вальтера и немного задержала обьятие, пытаясь представить как бы мы с ним танцевали. Он очень высокий, и я поднялась на цыпочки. Его глаза так похожи на глаза моего мужа – в них сверкают те же веселые искорки.

Adios, corazon! – сказал он мне, и мое сердце опять растаяло от счастья. Мне бы очень хотелось станцевать с ним этот вальс!

 

Встречи на Рио де ла Плата

Строго говоря, Монтевидео лежит на берегах реки Рио де ла Плата и одноименного залива, а не моря, как любят говорить местные жители. Рио де ла Плата, серебряная река, на самом деле названа так не потому, что колонизаторы нашли в ней когда-то серебро, а потому, что она широка и мелка как тарелка – созвучие с английским RiverPlate. Река протянулась на двести девяносто километров от места слияния двух других рек – Уругвая и Параны – до Атлантического океана.

Рио де ла Плата – самая широкая река в мире, ее максимальная ширина достигает двести двадцати километров, отчего она и зовется заливом. Коричневатая и мутная из-за своих многочисленных глинистых отложений вода реки никак не ассоциируется с морем. Несмотря на сомнительный цвет, вода эта пригодна для купания, особенно в те дни, когда ветер дует с моря и загоняет речную воду обратно в русло. В эти дни вода соленая и относительно чистая, что заметно по количеству купающихся на ближайшем к нашему дому пляже Поситос. Но я не шла туда – в такие дни я обычно купалась с расположенных неподалеку камней, круто обрывающихся в воду.

Мне очень нравился путь к этим камням – перейдя шоссе и рамблу, я всегда шла вдоль развесистых пальм, под которыми к десяти утра уже шла оживленная жизнь: здесь прятались от жары рыбаки и их собаки, пляжники с шезлонгами и обязательным даже в это время дня мате, бездомные на ковриках и картонках и приезжие, как я. Я шла и незаметно кивала им, воображая, что за истории они могли бы рассказать мне!

Так, по выжженной траве я доходила до пляжа Наутилуса, спортивного клуба, в зале которого много лет назад танцевали танго Нелида и ее покойный муж. Там же, в маленькой пристани, стояла на причале и ждала их прекрасная Мери – небольшая элегантная яхта с тремя белоснежными парусами.

Мери смотрит на меня с многочисленных фотографий и картин в доме Нелиды. На этой яхте они с мужем проплавали более тридцати лет, в основном между Монтевидео и Буэнос Айресом и вдоль берега – до курорта Пунта дел Есте. Мери была продана много лет назад, и, что самое удивительное, она по-прежнему стоит на якоре в другой, дальней пристани, но уже без тех, памятных парусов. Поэтому Нелида не может ее узнать.

Я иду вдоль пляжа и представляю себе как Мери качалась здесь на волнах и ветер трепал ее паруса. По полуразрушенному приливом и разъеденному соленой водой каменному пирсу, уходящему в море на сто с лишним метров, я добираюсь до моих камней, или, вернее, каменного фундамента, служившего когда-то основой здания. Здесь каждый день собираются одни и те же люди из близлежащих домов, и мы уже узнаем друг друга и радостно говорим друг другу: Hola!

Это случилось в мой первый выход на камни. Был один из тех томительно-жарких дней, и я торопилась выкупаться до одиннадцати утра, чтобы избежать полуденного пекла. Подойдя к кромке последнего, обрывающегося в воду скользкого камня, я поняла, что здесь сразу глубоко, а, кроме того, коричневатая вода не позволяет рассмотреть, куда поставить ногу. Так бы я, наверное, и стояла в нерешительности, если бы две молодые женщины – одна помоложе, другая чуть постарше – не улыбнулись мне и не спросили, не нужна ли мне помощь.

 

Я не знаю, что именно они спросили, но я поняла их именно так, радостно кивнула и знаками объяснила, что боюсь спускаться в эту воду по камням. В ответ мне было протянуто сразу четыре руки и одни резиновые тапочки, чтобы лучше держаться на камнях. Так вот, опираясь на протянутую руку одной из них и слушая ее инструкции, я сползала с одних камней на другие и в конце концов бухнулась в мутную, но очень прохладную и освежающую воду.

 

Сегодня хорошо купаться! – сказала мне одна из моих новых знакомых, красивая длинноволосая Флавия, с благородными чертами лица и прекрасным английским – Соленая вода из океана! Ее молодая подруга, немного застенчивая, веснушчатая Габриэлла почти не говорила по английски и только улыбалась, чуть стыдясь своей металической пластинки на зубах.

 

За какие-то полчаса в воде мы с Флавией умудрились поговорить обо всем важном в нашей жизни: откуда мы, чем зарабатываем на жизнь, кто наши избранники, есть ли дети и какие планы на будущее. Я всегда думала, что такие знакомства возможны только в поездах и самолетах, но оказывается, и в воде! Когда мы выбрались обратно на камни и продолжили нашу оживленную беседу, я знала, что Флавии сорок два года, она талантливая художница и дизайнер, жила много лет в Испании, одна воспитывает сына и встречается с русским аристократом, отпрыском княжеского рода Романовым-Франкетти!

 

Он немного странный, – говорит Флавия – очень переменчивый нрав. Это, вероятно, черта всех русских? Слово за слово – наша беседа льется как будто мы знали друг друга много лет, и мы уже начинаем обсуждать смысл нашего земного существования. Я приглашаю Флавию в гости в Швецию, она радуется и говорит, что ее никто еще не приглашал в гости в другую страну во время купания в море. Я отвечаю, что это тоже черта всех русских.

 

Мы сидим на сухих и горячих камнях, я уже намазана лосьоном от солнца, одолженным у Флавии, но он не поможет мне – я сильно обгорю в этот день. Мате идет по пятому кругу, и в термосе заканчивается кипяток. Флавия и Габриэлла с тревогой смотрят на мои покрасневшие руки и плечи. Я пишу свое имя и телефон на страничке из альбома, одновременно показывая Флавии свои старые наброски. Все это напоминает мне далекое детство – то восхитительное чувство, когда хочется показывать свои сокровища, потому что появилась новая замечательная подруга, и наплевать на обожженные плечи и что мама уже три битых часа ждет тебя дома!

 

Наконец, мы собираем свои вещи и быстро идем в сторону дома, нам по дороге и по горячему песку и выжженной траве, бегом через открытое пекло – в тень высокоэтажек. Прощаемся, обнявшись как лучшие друзья, и обещаем друг другу встретиться еще раз.

 

Мы больше не встретимся в этот раз в Монтевидео, но спишемся в тот же день и будем стараться не потерять друг друга из виду. Я буду ждать, когда ты вернешься! – говорит мне на прощание Флавия, и я знаю, что вернусь сюда на Рио де ла Плата – в коричневатую реку, претендующую называться морем, где, как в далеком детстве, мне снова было дано испытать нежданное чудо дружбы.