«Я друзей созову, на любовь своё сердце настрою…» Б. Окуджава

Я друзей созову – тех, кто были два века друзьями,

Мы грузинским вином нашу память и дружбу скрепим;

Пусть ушедшие рано по небу летят журавлями,

Мы о них не споём в этот раз – лишь вздохнём, помолчим.

Что же делать, раз нет общих песен – лишь детские сказки,

Хоть во взрослом обличьи мы те же, что были тогда;

И как славно, что можно друг друга дразнить без опаски,

Ведь судей наших строгих – почти всех – забрали года.

Что же стало со всеми? Отличник, тихоня, мечтатель?

Что нам всем удалось, полюбилось, сложилось, сбылось?

Каждый жизни своей неуклонный и точный ваятель.

Кто-то шёл к своей цели, а кто-то дерзал на авось.

Я друзей созову, на любовь своё сердце настрою,

Мы грузинским вином нашу память и дружбу скрепим,

Дотянусь ли до вас? Как могу, обнимаю строкою!

Сколько раз мы ещё за бокалом вина посидим?

Advertisements

Три мушкетёра

Мы встретились. Да, двадцать лет спустя…

Три сильно повзрослевших мушкетера.

Простили нелюбовь. Забыли споры.

Чтоб все закончить – с чистого листа.

Чтобы всё закончив, новое начать,

Кто знает, сколько нам ещё осталось?

Нам в жизни Той гулялось и смеялось,

Нам в жизни Этой весело опять.

Гигантских шахмат сдвинуты фигуры,

И партии отыграны уже,

И мы стоим на новом рубеже,

Со старой, чуть улучшенной натурой.

Но кто же знает зыбкие границы

Меж тем и этим, меж былым и той

Внезапной, под коростой вековой,

Необъяснимой нежности зарницей?

Васильевский навсегда

Тогда глазам от снега было больно,

О близкой встрече плакала душа,

И тело лихорадило. Невольно,

Как на закланье, шла. К тебе спеша.

К тебе? К себе? Меня забывший остров,

Мой навсегда усталый, старый дом,

Где каждый угол, каждый твой излом

Все знает обо мне, где было просто

Дружить, гулять, взрослеть, любить, мечтать;

Ну вот теперь мы встретимся опять

В последний раз – потом я стану гостем;

И станет черно-белый образ твой

Взирать укором в строгом кабинете;

Тринадцать, сорок шесть – на белом свете

Ты мой пароль, мой якорь, мой герой.

Строфа о Петербурге 

Мой концентрат тоски, концентрат счастья.

Жизни другой blueprint – той, что не прожил.

Вечно седой рассвет – дождь да ненастье.

Вновь разоренный дом окнами ожил.

Мне тут не жить и не умирать, видно.

Мне тут, наверно, ста дней не сочтется.

Значит, по пустякам плакать не стыдно.

Может, в конце концов это зачтется?

Питер, апрель, сенная

В метро не езжу я, хожу пешком,

Кручу педали на велосипеде,

И не сомкнулась каменным мешком

Сенная площадь надо мной. И едет

Мой невредимый поезд сквозь года.

Но там мой город! Там моя беда!

Металлом искореженное тело,

Где стало красным то, что было белым.

Мой опалённый Питер – навсегда.

Мой Петербург

Мой милый город! Гордый Петербург!

Я уезжаю, не успев привыкнуть…

Лишь только блудной головой приникнуть

К подножьям статуй – рук, замкнувших круг.

Теперь уж мой удел – не успевать,

Смотреть взахлеб, не говоря ни слова,

Как вознеслись тяжелые подковы

Коней твоих, привыкших побеждать.

Я не ропщу – я выбрала сама

С чужой земли тобою любоваться

И этой грусти снова предаваться

В разрыве вечном сердца и ума.