Метаморфоза по Планку или как я превратилась в свою маму

 

В последнее время женщины нашей семьи встречаются намного чаще, чем раньше. Начиная с Нового года – уже четвертый раз, и это за какие-то пять месяцев, что при жизни в разных странах – много. Возможно, это связано с тем, что две старшие женщины перешагнули свои юбилеи: мама – 75, я – 50 лет, а младшая – моя дочь – приближается к 30 годам. Хотя, я думаю, дело не в юбилеях как таковых, а в моем изменившемся чувстве времени или в каком-то новом ощущении себя во времени.

Наверное, это можно описать примером из физики, например, из теорий Планка и Эйнштейна, по очереди доказавших, что свет представляет собой частицу и волну одновременно, но при определенных условиях проявляет те или иные характеристики. Примерно так же может себя вести и время, если, конечно, под ним понимать процесс человеческого старения или, по-научному, процесс возрастания энтропии, а не некую абстрактную субстанцию. Тогда выходит, что наше время может идти скачками, то есть неким точечным процессом или “размазываться” как волна. В первом случае мы ощущаем себя в каком-то одном возрасте и состоянии. Во втором случае – в нескольких возрастах и состояниях в одно и то же время.

Вот этот самый второй случай и случился со мной в последнее время. Я “размазалась” во времени. Я вдруг приблизилась к маминым семидесяти пяти своими пятидесятью годами. Все началось с того, что я стала все чаще и чаще замечать в себе мамины черты, которые раньше были мне не свойственны. Я вдруг стала нетерпеливо перебивать собеседников и, к своему собственному удивлению, еще и пыталась закончить за них мысль! В половине случаев – неудачно! В другой половине – удачно, но совсем нетактично. Я стала все чаще советовать своим родным, как им одеться на улицу и указывать, что именно отсутствует в их костюме. Перчатки. Зонтик. Шарф потеплее. Или что подошло бы им лучше, чем их собственный выбор. Куртка потеплее. Подлиннее. Другая. При этом они у меня, как правило, не просят совета. А то и огорчаются. Глядят волком. Шипят что-то невнятное.

Я начала комментировать их пристрастия в пище. Вешать на холодильник таблицы со списком здоровых продуктов и регулярно сверять то, что находится в их тарелок с этим списком. Интересоваться, что они ели на ланч (в мое отсутствие) и, в случае явного отступления от рекомендуемого списка, мягко, но четко указывать верный путь (Ленинский жест в сторону холодильника с таблицей работает особенно красноречиво).

Несколько лет назад я смеха ради повесила забавный магнитик на этот самый холодильник. На нем стройная молодая женщина с полной тарелкой румяных пирожков и сладкой улыбкой на лице признается – Oh shit! I turned into my Mother (Вот черт! Я превратилась в свою Маму – с большой буквы).

Признаюсь, что прибавив этот магнитик к нашей обширной холодильной коллекции, я поначалу даже немного стеснялась его месседжа. Как теперь помню, я даже игриво спрашивала своего мужа – неправда ли забавно? Да кстати, я ведь не совсем копия своей мамы? В ответ он сдавленно хихикал, что я воспринимала как – Ну что ты дорогая, ты все еще молода, прекрасна и нисколько не назойлива….ну вот, разве что, что пирожки печешь редко (вздох).

Сама же я воспринимала магнитик как шутливое напоминание о скоротечности времени – все мы, стало быть, станем своими мамами, читай, властными пожилыми дамами, заправляющими своими домочадцами. Сияющая молодая женщина на магнитике служила некоторым утешением, что этот переход количества в качество случится все таки не завтра.

И вот ведь случился! В полном соответствии с Гегелевским диалектическим принципом, впоследствии развитым Марксом и Лениным, количество перешло в новое качество. Я превратилась в свою собственную маму! Окончательно и бесповоротно. И, что удивительно, эта метаморфоза меня нисколько не огорчила. Никаких тебе тут кафкинских пауков, скачущих по стенкам и пугающих родных! Мое преображенное Я очень миролюбиво. По утрам оно любовно изучает свое отражение в зеркале и, замечая новые морщинки вокруг глаз и губ, радостно вспоминает знакомые мамины паутинки и весело говорит себе – все верно, все на том же месте! Хм, интересно, а вот здесь над глазом, это тоже мамино или мое собственное, приобретенное, так сказать, в дополнение к генетике?

Мое новое качество так и норовит накрасить себе губы в темноте или на бегу, как мама, и ловит себя за руку, буквально насильно заставляя таки глянуть в зеркальце. Опять же на ходу стирает излишки помады с подбородка и почти всегда хвалит себя – молодец, все успела! Как мама.

Я стала совсем по-другому рассматривать старые фотографии – более внимательно, даже жадно разглядывать на них мамино лицо. Особенно на тех снимках, где она примерно одного возраста со мной нынешней. Я помню как раньше эти же самые фотографии вызывали у меня совсем другую реакцию. Мама казалась мне тогда уже немолодой, усталой и не особенно фотогеничной. Теперь же я вижу на них себя, мой облик проглядывает все четче в тех давних маминых чертах. Он, вроде, и был там всегда, но в закодированном виде, а теперь, по прошествии двадцати или более лет, взял и проявился. Это меня особенно занимает!

Вот, скажем, фотография пятидесятилетней мамы – на ней я обычно видела немолодую женщину в модном по тем временам бархатном платье и обтягивающих сапогах-чулках, со слегка помятой прической, кому-то что-то усиленно доказывающую. Та же фотография, но теперь передо мной очень знакомая, моложавая, заметьте, фигура, чуть полнее меня, с очень похожей (не всегда идеальной, но к лицу ей) стрижкой, в элегантном платье и неизменных высоких сапогах. У нас те же жесты и мимика. Мы энергичны и уверены в себе, особенно мама. Или это уже я?

Да, это я! Я всегда была там, на этом старом снимке, но скрывалась до поры до времени. Но вот взяли и погрузили старую фотографию в новый, улучшенный проявитель, и вдруг проступили скрытые для невооруженного глаза детали! Так обычно случается в хороших детективах. Шерлок Холмс выходит из темной комнаты, держа пинцетом мокрую фотографию, а на ней в правом нижнем углу, в тени, – тайная дверь с замком. И он говорит – это же так элементарно, Ватсон! И Ватсон опять в дураках.

Получается, я в дураках? Я всегда была там, на старых фото, таилась в маминых лице и фигуре и только теперь проявилась? Мои глаза приобрели новую силу и разглядели все, что было так хитро задумано? Применив логику как единственное орудие, я думаю, что я не совсем в дураках, во-первых, уже потому что я Ватсон и Шерлок Холмс в одном лице. То есть мой Ватсон в дураках, а Шерлок Холмс – молодец!

Во-вторых….. Как уже было замечено выше, я размазалась во времени. Я – частица и волна в одно и то же время, просто раньше я в основном вела себя как частица: гонялась по пространству, мельтешила, сталкивалась, ускорялась и замедлялась. А вот теперь, представьте, стала волной! Пульсирую в своем собственном диапазоне частот, обволакиваю, перехожу из фазы в фазу. Дифракцию применяю на практике! Вы мне к примеру ставите препятствия, а я дифрагирую, просачиваюсь через них и опять живехонькая по ту сторону (для забывших физику: дифракция -это явления огибания волной препятствия). И тени красивые отбрасываю. Нет, упругая, с изгибом волна идет мне гораздо больше, чем эта мельтешащая частица!

Это второе объяснение мне вообще нравится куда больше ссылок на беллетристику. Из него получается, что я всегда была мамой, а она мной, и моя дочь, следовательно, была нами обеими. Просто нужно было дождаться пока все мы станем волнами. Настроим свои антенны, приведем свои биополя в боевую готовность. Дотянемся друг до друга своими фазами, сцепимся ими и устроим, наконец, резонанс по полной программе!

И тогда….мощной волной трех поколений зашкалим мы по жизненному спектру всей солянкой нашей общей генетики, заискримся всеми кровями, что в нас смешаны: еврейской, белорусской, украинской, монгольской. Дотянемся и до бабушки, и до прабабушки, им тоже будет не отсидеться в тени старых снимков. И совсем другая начнется жизнь – полная свистопляска! Торжество вечной Мамы! С большой буквы, как на моем магнитике.

Вот ведь как получается….великая вещь – физика, если ее на благие дела применить.

 

Advertisements

Один день в Венеции

Она внимательно изучала расписание, то и дело выглядывая из под козырька остановки. Здесь останавливалось не менее четырех автобусов и который из них шел в Венецию, она так и не поняла.

– Что сказал Маврицио? Какой номер? – спросила она своего спутника.

– Я же сказал тебе, что этот автобус без номера! – ответил он с усмешкой.

-Что за ерунда? Как это может быть? Ты не так его понял! – eго усмешка ее немного раздражила, хоть она и знала почти наверняка, что он не смеется над ней. Это его манера возражать или делать замечание долгое время нервировало ее пока она не поняла почему он это делает – ему было заранее стыдно за свои критические выпады, и он смягчал их улыбкой.

Они были женаты уже четыре года, и это была одна из их многочисленных поездок. В чем то особенная поездка, потому что это был день ее рождения – круглая дата. Кроме того они никогда еще не были в Венеции хотя часто ездили в Италию. Она в очередной раз взглянула на свое отражение в стекле остановки – стройная, ладная фигура в темно-бордовом вязаном пончо, узких джинсах и сумочкой через плечо. Короткая стрижка, крупные серебряные серьги звенят на ходу – его подарок. Полностью готова к встрече с Венецией. Ну когда же придет этот автобус?

Они сели в автобус без номера, на ветровом стекле которого большими буквами было написано Venezzia. Автобус покатил по уютным улицам Mestre, покружил и через какие-то 20 минут подъехал к большой развилке.

– Отсюда рукой подать до города, – радостно сказала она, показывая на насыпную дорогу, идущую через лагуну. Она была в предвкушении чего-то необычного и прекрасного. Венеция не может быть обычной! Он тоже улыбался, ее настроение передалось и ему. Они вообще были очень зависимы от настроения друга друга.

– Смотри, шоссе для катеров! – сказал он. Она взглянула: и правда, лодки и катера мчались по узкой полоске воды, отделенной буйками от остальной лагуны. Деревянные бруски, стянутые металлическими ободками, торчали из воды на всем протяжении этого морского highway. Вода пенилась под винтами катеров и оставляла длинные белые полосы, как разметку. Автобус уже катился по насыпной дороге, и вдали проступал контур города. Он был нежно-розовым, и уже можно было разглядеть макушки соборов и крыши домов. Ее сердце забилось сильнее, и она крепко сжала руку мужа.

– Я так рада, что мы здесь! А ты, ты рад, что мы выбрались сюда? – eй почему-то всегда было важно слышать подтверждение своих чувств. Он кивнул и улыбнулся, – ты знаешь, что я рад путешествовать с тобой!

Центральная площадь, конечная остановка. Она буквально выпрыгнула из автобуса и быстро пошла к указателям: к площади Святого Марко, к собору Cвятой Марии.

-Куда пойдем? – oна задала свой обычный риторический вопрос, потому что уже решила куда они пойдут.

– Ты знаешь, я нашла несколько хороших советов в сети и один из них: потеряться в Венеции! – сказала она мужу.

– Ну что ж, хорошо! – он тоже заметно оживился и даже немного перехватил инициативу, – тогда будем теряться в сторону площади Святого Марко.

Они пошли по крутому мосту с матовым стеклянным покрытием и вдохнули свежий ветер и сырое дыхание канала. По обе стороны моста плескалась вода, зеленая как бутылочное стекло. Вода буквально бурлила под винтами моторок и катеров, бороздивших канал вдоль и поперек. Легкие изящные здания с колоннадами и балконами, вытянутыми дугами окон и подъездами, выраставшими прямо из воды. Все это было так прекрасно, так похоже на то, что она видела на фотографиях, и при этом так наяву, что у нее перехватило дух. Она почти побежала по каменной мостовой, таща мужа за собой.

– Так ты собираешься теряться или спасаться бегством? – пошутил он. Он часто посмеивался над ее неуемными желаниями, чего бы это не касалось: поездок, танцев, новых впечатлений. Когда ей чего-то очень хотелось, ее буквально накрывала волна активности. Он ее обычно сдерживал, чем часто сердил.

– Перестань превращаться в старика раньше времени! – говорила она в таких случаях. Она была моложе его и при этом никто не давал ей ее возраста. Он же никогда не старался выглядеть моложе своих лет и даже, как казалось, хотел скорее состариться. Стареть с достоинством – это был его девиз. Он стал жить самостоятельно и завел семью очень рано, в 19 лет. Она же до 30 была под опекой мамы и бабушки. Половина ее жизни прошла в России. Большая часть его – в Швеции, где они и встретились. Их прибило друг другу течением жизни. Так она любила говорить.

Они шли то в толпе туристов, то одни, и не было конца маленьким крутым мостикам, поворотам, аркам, витринам с сувенирами, масками, одеждой и маленьким ресторанчикам. Этого всего было так много и так пестро мельтешили люди и маски, что у нее начала кружиться голова.

– Я устала, давай найдем кафе и посидим! – сказала она спутнику. Она обычно ходила без устали.

– Уже? – удивился муж. Он всегда был не против посидеть за бокалом вина и отдохнуть – это она всегда хотела походить еще и увидеть как можно больше.

– Давай, вот симпатичный ресторанчик! – сказал он и кивнул в сторону небольшого углового ресторана, уютно приютившегося в торцевой части типичного венецианского дома: трехэтажного, с облупившейся штукатуркой, рыжевато-бежевого, с выгнутыми дугами окнами и малюсенькими балкончиками. Было еще по-летнему тепло, и зазывно белели скатерти на круглых столиках под зонтиками. Посетителей было мало, большая часть столиков свободна, и он направился к одному из них – у стены, с видом на канал.

Он отодвинул плетеный стульчик и пропустил ее вперед, на лучшее место с обзором. Подозвал официанта. Веселый круглолицый официант, в белой рубашке с короткими рукавами и длинном фартуке, тесно обтягивающим его круглый живот, подскочил, не удосужившись даже захватить меню.

– Italiano? Español? – cпросил официант ее спутника.

– Si, español, – обрадовался муж, и между ними тут же завязался оживленный разговор, перемежаемый смехом и столь знакомой ей жестикуляцией. Ей очень нравилось слушать как ее муж говорит по-испански – он преображался: глаза оживали, все лицо превращалось в одну широченную улыбку, руки ходили ходуном. Ей нравился звук и тембр его голоса, особенно когда звучали слова, которые она знала. Частично слышала от него, но больше из мелодий танго. Seguro, caminata, linda, mi corazón[1].

Муж повернул к ней свое просветлевшее лицо и сказал, – я заказал тебе бокал прозекко и пиццу с овощами! И себе – пиво и пиццу с ветчиной и грибами. Потом мы закажем еще кофе. Она молча кивнула – ей обычно нравилось, что он знает ее вкусы, но сегодня ей показалось, что он заказал автоматически, не думая о ней. Слишком увлечен был разговоров с веселым официантом.

– О чем вы говорили? – тихо спросила она мужа.

– Да не о чем особенным, он немного рассказал мне о своих клиентах, – муж был занят пиццей и она не видела его глаз под темными очками.

– Хорхе! – она произнесла его имя неожиданно низким голосом и как бы в пустоту. Он взглянул на нее и кусок пиццы вопросительно застыл в его руке.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – сказала она тихо, – почему ты никогда не говоришь мне micorazón? Этот вопрос прозвучал у нее как-то странно, на выдохе, как будто ей не хватило воздуха на всю фразу. Ей сразу же стало стыдно за свой вопрос, и она сделала большой глоток холодного вина. Муж улыбнулся знакомой виноватой полу-улыбкой и промолчал. Потом снял очки и коротко взглянув на нее, сказал немного сердито, – это звучит неестественно и странно! Это не наш с тобой язык. У нас есть наш язык! – добавил он, немного смягчив тон.

– Он говорит со мной как с ребенком, – подумала она и нахмурилась. Нарочито не ответила и протянула руку к лежавшему на столе фотоаппарату. Поднесла видоискатель к глазам и стала с усиленным вниманием выбирать подходящую сценку. Они сидели на небольшой площади: справа возвышалась базилика Академии, слева, за металлической решеткой зеленел Большой канал, впереди, между разноцветными рекламными щитами проход к пристани.

По нему непрерывно шел поток людей: туристов самых разных мастей с огромными объективами, висящими тяжелой амуницией через плечо, парочек – местных, веселых и гуляющих налегке и приезжих, сосредоточенных и торопящихся к следующей достопримечательности. Глядя в объектив, казалось, что туристы участвовали в забеге на время – они влетали и вылетали из объектива, как бегуны на дистанции. Медленно фланирующие местные жители оставались в поле ее зрения дольше, и ей удалось сделать несколько интересных снимков.

Вот средних лет худощавый мужчина в светлых широких брюках и темном сатиновом пиджаке нараспашку. Нежно голубая рубашка увенчана ярко-красным галстуком. Такого же цвета носки и оправа солнечных очков придают ему вид представителя кино-богемы. Он весело приветствует молодую женщину – стройную, в обтягивающих джинсах и синих туфлях на высоком каблуке. Длинные каштановые волосы, дорогие темные очки в черепаховой оправе. Ухоженные руки с ярким маникюром держат маленькую болонку с красным бантиком на макушке. Шелк! и их легкий двоекратный поцелуй запечатлен камерой. В следующее мгновение знакомые разбегаются по своим делам.

Внезапно в объективе ее камеры появилась пожилая пара: высокий прямой старик в светлом плаще и его спутница, значительно ниже его ростом, в темно-синем костюме и тросточкой в руке. Они медленно двигались в сторону площади и ресторана. Дама шла малюсенькими шагами, тяжело опираясь на свою трость и руку спутника. Их приближающиеся фигуры привлекли внимание веселого официанта, который подался им навстречу. Обмен приветствиями, и пара направилась к ближайшему свободному столику.

Она отложила фотоаппарат в сторону и надела очки, чтобы наблюдать за ними без опасения казаться назойливой. Им было за восемьдесят, а то и больше, если судить по тяжелой размеренности их движений, хрупкой худобе их немного сгорбленных фигур и той осторожности, с которой они двигались по, очевидно, давно знакомому им маршруту. Старик на мгновение выпустил из виду свою спутницу и, когда он снова взглянул на нее, она уже тяжело опускалась на ближайший стульчик. Ее седые волосы серебрились на солнце, которое теперь нещадно светило ей прямо в лицо. Пожилая дама была без очков и теперь отчаянно жмурилась и свободной рукой крепко держалась за краешек стола.

Старик отреагировал очень быстро: он что-то тихо сказал своей супруге и, крепко взяв за локоть, стал осторожно поднимать ее со стула, очевидно, чтобы пересадить на соседний, в тени. Он держал ее под руку с той же аккуратной тщательностью как археологи держат свои ценные находки – тяжелые хрупкие вазы, что вот-вот рассыплются на мелкие кусочки. Через несколько мгновений дама была аккуратно водворена в тень. Она подняла лицо и благодарно пожала руку мужа своими белыми сухими пальцами. Он ответил легким кивком головы и махнул в сторону официанта, но тот уже спешил с двумя чашечками дымящегося эспрессо. Так они сидели какое-то время, смакуя ароматный кофе и глядя на поток прохожих, то и дело бросая взгляд друг на друга. Им были не нужны слова, все было сказано.

Она завороженно смотрела на пожилую пару и так и не сделала ни одного снимка. Она даже забыла о своем муже, который все это время сидел рядом и молча пил свое пиво. Она посмотрела ему в лицо, серьезное и немного грустное и поняла, что он тоже наблюдал за соседями за соседним столиком и, как и она, был теперь поглощен своими мыслями.

Не сговариваясь, они придвинулись ближе друг к другу и сильная теплая волна накрыла их обоих. Она шла откуда изнутри, через тесно сомкнутые плечи, тонко пульсировала в ладонях рук, узлом притянувших их друг к другу, струилась из его горящих глаз. Если бы ей не была знакома эта горячая энергия, исходившая от него в подобные минуты, она бы сейчас, наверняка, испугалась. Но она знала, что он сейчас говорит ей о своей любви. Всеми клетками своего тела, всеми струнами своей души. И так сильно, ярко и честно было это чувство, что, когда он разомкнув губы, промолвил, – micorazón, – она прикрыла ему рот ладонью, нежно, но твердо.

– Я знаю, я тоже, всегда, – одними губами прошептала она. Они сидели, тесно, до боли сплетя ладони, пока солнце не ушло с их столика за крышу дома. Подул свежий ветер с канала, и им стало зябко.

Когда она, наконец, оглянулась вокруг, пожилой пары уже не было за соседним столиком. Там сидели и громко смеялись немцы-туристы. Стало смеркаться, и здание академии окрасилось в холодные белесые тона. Поток прохожих через площадь поредел. Веселый официант посерьезнел и немного устало убирал посуду со столиков.

– Пора домой, мы сидим тут уже 3 часа, – сказал Хорхе своей жене, подал ей руку и помог выбраться из-за столика. Так и не выпуская рук, они неспешно пошли через площадь, в узкий проход между Академией и каналом, к пристани, через город искать свой автобус без номера.

[1] Моя любимая. Буквально – мое сердце.

Свидание

Мы договорились встретиться на рыночной площади в Лунде. Я выискиваю его фигуру среди немногих прохожих, укрывшихся под зонтиками от моросящего ноябрьского дождя. Я усиленно озираюсь, стараясь не поскользнуться на мокрых булыжниках. Где же он? Игорь появляется неожиданно, его коренастая фигура вырастает как-бы из под земли, движется мне навстречу и неловко полу-обнимает на ходу. Мой лоб касается его небритой щеки.

– А это вы? – говорит он, глядя куда-то в сторону. И добавляет – Ну-ну, это вы, Вероника? – чем сразу ставит меня в тупик. Я ожидала чего-то подобного, но теперь, опешив, не могу найти слов, а главное, подобрать верного тона с ним.

Я репетировала, как я скажу при встрече, – здравствуй, Игореша! Я так рада тебя видеть! Ну пойдем, здесь неподалеку есть хорошее кафе. Но заготовленные фразы застревают у меня в горле и я выдавливаю что-то типа, – ну пойдем…..посидим в кафе? – фальшивым тонким голосом.

Он по-прежнему смотрит в сторону и говорит, – я принес вам книгу! Он пытается открыть свой рюкзачок и вытащить книгу здесь, на стоянке, под дождем. Меня накрывает горячая волна жалости и стыда. Я беру его за рукав и тащу за собой, с этой мокрой стоянки, дождя, промозглой улицы.

– Ну пойдем, здесь недалеко, – говорю я, – за углом есть хорошее кафе!

Он не слышит или не слушает меня. Он покорно идет за мной и всю дорогу – какие то двести метров – задает мне один и тот же вопрос или вернее констатирует факт, – жаль, что ты не пришла на презентацию моей книги! Жаль, что ты не пришла, Вероника! Он повторяет это пять или шесть раз по пути в кафе. Я почти бегу и тащу его за собой. Мне кажется, что кафе спасет меня от этой заевшей пластинки его хриплого голоса, который упорно твердит это обвинение – я не пришла на его презентацию! Я пытаюсь что-то объяснить, но слова отказываются складываются в сносные фразы. Я бормочу, – я, я была занята, был фестиваль танго, – и не узнаю своего голоса.

Наконец-то, спасительное кафе. Полно народу, маленькие столики, тесно наставленные стулья. Я панически ищу место, а он пробирается за мной и продолжает твердить свое. Я уже не разбираю слов, только слышу его бормотание. Мы садимся за столик, я избавляюсь от зонта, рюкзака и куртки и радостно спрашиваю его, что он хочет заказать. Я очень надеюсь, что он закажет что-то вкусное, теплое, сладкое и перестанет бубнить. Он действительно переключается на заварку в металлических коробочках и печенье с шоколадной крошкой, долго ищет сахар и ложечку для чая.

Уф, я перевожу дух! Я заказываю себе латте с соевым молоком, прикидывая насколько мне удастся его растянуть. Мы возвращаемся за столик, протискиваемся, усаживаемся друг напротив друга и с облегчением переключаемся на еду и питье. Он радуется чаю и с удовольствием грызет свое печенье. Мне, наконец, удается удержать его взгляд, пусть и на короткое мгновение. Мы говорим о книге, о его переводах, об учебе в университете, о его новой квартире, которую он снимает отдельно от родителей. Я засыпаю его вопросами, как будто бы беру интервью. Он отвечает не на все, на некоторые он только качает головой и говорит свое обычное, – да, да, Вероника, я переехал, я учусь, а ты не знала?

Я многое не знала, мы не виделись более двух лет. Я знаю о его жизни только из фейсбука. Мне удается его рассмешить и перевести разговор на более легкий лад. Он дружит с одной милой женщиной возраста его мамы, у которой есть очень забавная собачка Манипуська. Так он ее называет. Веселенькая беленькая болонка. Хозяйка любит завязывать ей бантик и одевать ее в нарядный костюмчик. Над этим многие потешаются, но не Игорь. Он обожает эту собачку и даже сфотографировался с ней для своего аккаунта в фейсбуке. К сожалению, своей собаки он завести не может. Меня совсем не бывает дома, – говорит он, – она будет скучать! Но зато у него есть замечательная картина, на стене в его комнате. Ее подарила ему одна русская художница.

– Что это за картина? – спрашиваю я.

– Но разве ты не видела на моей странице? – он бросает на меня удивленный взгляд. Последний месяц мы поддерживаем с ним контакт, немного пишем друг другу, я часто комментирую его фото. Я помню эту картину – на ней голова молодой женщины: незрячие глаза вознесены к небу в страдании, морщины немого вопроса на лбу, рот искажен мольбой. На переднем плане двойной ряд колючей проволоки и бабочка – ажурные желтые крылья в черной окантовке. Молодая женщина в библейском обличии на фоне современного гетто.

Кто эта женщина? Почему художница нарисовала ее? Что она хотела выразить? Свою тоску по родине? Почему она подарила именно Эту картину Игорю? Я осторожно замечаю, что, по-моему, картина мрачновата. Он отвечает, – главное, что мне ее подарил человек, который меня ценит! У меня перехватывает дух и мне опять становится стыдно за свои комментарии. Я говорю, – это важно! – сама не зная, что именно я имею в виду. Я думаю о том, что, когда нам делают подарки люди, которые нас по-настоящему ценят, им нет цены. И на них может быть изображено все, что угодно!

Ему так важно, чтобы его ценили! Это важно всем, но ему особенно. Игорь – особенный, он не такой как все. У него нет друзей-сверстников, подружек, походов в клуб, вечеринок и других атрибутов молодежной жизни. У него есть подружки – дамы с собачками. Еще у него есть дар писательства, чувство языка, он очень одарен.

Я бережно беру книгу стихов с его переводами. На оборотной стороне обложки подпись – Веронике от Игоря – ломаным детским почерком. Так пишут ученики в первом классе. Я аккуратно кладу книгу в рюкзак, и он сразу начинает одеваться, словно я дала ему сигнал – пора!

Я одеваюсь нарочито медленно, мне не хочется расставаться с ним. Я говорю, – проводи меня до автобуса! Он радостно кивает, и мы медленно бредем по мокрой мостовой. Дождь кончился, и на душе у меня посветлело. Мы болтаем о пустяках, он иногда смотрит на меня своим здоровым глазом и щурит другой, больной. Мы садимся в автобус, идущий в мою сторону, и он едет со мной до кольца, моей остановки. Он провожает меня до двери парадной. Там мы стоим еще пару минут.

Счастливо, Игореша! – говорю я ему. Эти слова складываются у меня легко и даже весело. Хорошо, Вероника! – отвечает он, кивая своей большой вихрастой головой – хорошо, спасибо тебе! Он ждет пока я войду в дверь. Не оборачиваясь, я одним прыжком одолеваю крутую лестницу и, не снимая куртки, подбегаю к окну. Там, на въезде на парковку стоит знакомая коренастая фигура с рюкзаком и машет мне рукой. Теплая, жгучая волна, наконец переполняет меня и уже не сдержать слез.

Я вспоминаю нашу первую встречу 15 лет тому назад. Знакомая привела к нам домой своего десятилетнего сына. Забавный мальчуган, слишком маленький ростом для своих лет, озорной и шумный, но обычный,….. на первый взгляд. Он ворвался в наш дом как вихрь, носился за кошкой, пытался выпустить из клетки попугаев, за столом рассыпал сахар, не донося ложки до чашки, болтал без умолку и всех перебивал. Толстые очки на резинке, а за ними огромные удивленные глаза, на одном из них марлевая повязка.

Мой сын – аутист, – спокойно обьяснила тогда знакомая, – преждевременные роды, букет болезней, поздно начал говорить, трудно ему общаться со сверстниками. Тогда я не знала, что это значит. Потом были спецшкола, насмешки одноклассников, одиночество, диагноз.

И вот теперь, много лет спустя, я смотрю на него в окно и думаю, что его диагноз, его распахнутая, незащищенная душа – это, возможно, самый большой дар, полученный им от жизни. И каждая наша встреча – это моя проверка на человечность.

 

 

Пять мгновений Монтевидео

Вот и настал этот последний день. Мы с мужем уезжаем из Монтевидео. Быстроходный катер уносит нас по Рио де ла Плата все дальше от берегов Уругвая. Коричневатые воды реки, названной испанскими завоевателями рекой серебра, соревнуются по широте с заливом. Наш катер фешенебелен до смешного: кресла в салоне туристического класса бирюзового цвета с полированными деревянными подлокотниками. Пассажирам выданы специальные бахилы, чтобы ходить по нежно-голубым коврам. Цены в кафе поражают воображение даже самого искушенного туриста: кофе в маленьком пластиковом стаканчике стоит пять долларов, вероятно, оправдывая стоимость салона. Карты не берут, и мы наскребаем последние песо и отдаем их с большим сожалением.

Итак впереди два дня в Буэнос Айресе. А позади – две с половиной прекрасных недели в Монтевидео. Замечательно медленные дни, которые тянулись, как и положено дням, когда никто не ведет им учета в календаре. В них было много солнца и человеческого тепла, музыки и чувств, о которых хочется помнить долго и ощущать на вкус и цвет, слышать их звук. Счастливые мгновения, мгновения нашей общей и отдельно взятой жизни, мгновения Монтевидео.

 

Салют солнцу

Солнце всходило, когда я еще спала, и я ни разу не видела зарю, о чем теперь очень сожалею. В полдевятого утра оно уже нещадно светило, хотя до пика жары было еще далеко. У солнца была масса поклонников. По рамбле с раннего утра бегали и прогуливались жители из близлежащих домов и отелей самых различных возрастов и типажей. Утром до десяти – дисциплинированные пенсионеры. После десяти – молодежь в хорошей спортивной одежде и проспавшие туристы. После двенадцати – самые стойкие атлеты, решившие тренироваться назло пеклу. После часа и до пяти – отьявленные самомозахисты.

Я относилась к особой группе языческого склада, так как начинала день салютом солнцу по всем правилам йоги на крыше нашего дома. К тому времени солнце уже прогоняло тень к высоченной стене соседнего отеля, где под навесом уютно кустились в горшках и вазонах вечнозеленые растения и кактусы.

Дальше я всегда ждала того часа, когда солнце покинет нашу набережную и, завалившись за высокоэтажки гостиниц, начнет свой торжественный уход в западной части набережной. Туда к семи-восьми вечера сьезжался, как казалось, весь город.

Машины парковались одной сплошной чередой вдоль шоссе на необозримой рамбле, а люди рассредотачивались групками по всему пляжу и зеленому парку с раскидистыми пальмами. С раскладными стульчиками, термосом и обязательным ма`те в чашке-калабасе – традиционным крепким зеленым чаем, что пьется долго и в кампании.

Долго – это значит пока не кончится кипяток в большом термосе, а он наливается маленькими порциями и пьется уже как крепкий настой малюсенькими глотками из металлического мундштука, поначалу обжигающего губы. Чашка переходит из рук в руки, в разговоре наступает пауза, потом он снова возобновляется.

Сидят и пьют мате семьи и парочки, друзья и новые приятели. Почти никто не пьет свой мате один. Это ритуал – когда с тобой кто-нибудь знакомится, тебе предлагают мате и смотрят на твою реакцию. Будешь ли ты пить с ними из одного мундштука? Признаюсь, что в мое первое посещение Монтевидео я несколько раз отказалась от этого щедрого предложения дружбы из соображений гигиены. На этот раз о гигиене было забыто, но, к сожалению, мате предлагалось редко.

А тем временем солнце уже было готово к своей кульминации. На всей широте горизонта было разлито его яркое, оранжево-красное зарево, а само светило висело нестерпимо-ярким белым шаром над заливом и отчаянно слепило глаза.

В тот вечер, как и в несколько предыдущих и последующих вечеров, мы пошли провожать солнце с Нелидой, тетей мужа, сухонькой и элегантной дамой. Ей восемьдесят три года, она всю жизнь прожила в Уругвае и большую ее часть в Монтевидео, в этот самом доме с чудесным видом на Рио де ла Плата, на крыше которого я каждое утро прославляла солнце.

Нелида, как всегда, нетороплива и изящно одета, на ее голове светлый ореол завитых за ночь локонов. Вот она взяла свою резную тросточку, накинула легкую кофту и, опираясь на мою руку, начала малюсенькими шажками спускаться с крутой каменной лестницы дома.

Чтобы увидеть закат, нам надо перейти на западную часть набережной. Как и вчера, и позавчера, мы медленно идем по рамбле в сторону маяка, огибаем мыс и, не рискнув перейти шоссе с оголтело несущимися машинами, садимся на каменную скамейку напротив пляжа.

Скамейка все еще хранит дневное тепло, но ветер уже сделал свое дело, и камень чуть-чуть холодит тело. Мы сидим молча: я почти не говорю по-испански и она не мучает меня разговорами. Но этого и не надо – ведь мы обе, не сговариваясь, участвуем в священнодействии: сидим и созерцаем как солнце неумолимо скатывается туда, в другое полушарие.

Вот остаются считанные минуты, и под конец солнце стекает огненным потоком в море. Ciao, sole! – говорим мы почти одновремено и смотрим друг на друга с надеждой, что будут еще дни впереди.

Наверняка, будут! – думаю я и начинаю строить планы на завтра.

Наверное, будут? – читаю я в глазах Нелиды и обнимаю ее за плечи в ответ на ее немой вопрос.

Яркие конфетки облачков, нежно-розовые и золотые – это последний дар солнца, его красивый эпилог, его занавес. Мы встаем и идем домой, рука об руку, но уже немного быстрее. На сегодня наше дело сделано.

 

От жары до урагана

Жаранаступала неожиданно. Как правило, накануне было ветрено, и к вечеру наш переулок превращался в сплошную продувную трубу, но ночью ветер успокаивался и утром солнце набирало обороты быстрее обычного. На море была ослепительная гладь – ни ветерка – и столбик термометра полз вверх без остановки. В десять утра было уже выше тридцати градусов.

В один из таких дней мы, как обычно, пошли пройтись до ближайшего пляжа и уже через какие-то сто метров поняли, что совершили глупость. Раскаленная набережная поджаривала подошвы, а спасительные пальмы, казалось, подобрали всю свою тень и сами обмерли от жары. Ну не возвращаться же? И так перебежками между пальмами – до кафе с кондиционером. На табло тридцать семь и обратно мы уже пробираемся по соседней улочке под защитой деревьев и навесов магазинов.

В тот самый день, наивно высунувшись после восьми вечера, мы оказались в удушливых потоках горячего воздуха, который дул со стороны города и палил лица. На счастье, эта температура держалась не больше двух-трех дней.

Дождей, настоящих тропических ливней, было несколько – они обычно случались вечером или ночью. Целый день палило и томило, температура зашкаливала все мыслимые пределы, и к вечеру собирались облака, сначала белесые, но уже низкие и плотные, потом синеватые, которые наползали с востока и погромыхивали над заливом и вдали над океаном. Вместе с порывами ветра, вселявшими беспокойство в уютно сидящие под пальмой парочках, долетали первые крупные капли дождя.

Через какие-то пятнадцать минут эти капли собрались в веселый дождик, хотя это все это еще было понарошку! Настоящий ливень, из сотен тысяч ведер, со всех сторон, стеной, разражался только через несколько часов. Небо то и дело озарялось сильнейшим синим заревом, как будто огромные стадионы одновременно зажигали свои прожекторы. Мокрая мостовая отражала это зарево, как гладь воды отражает небо в ясную погоду.

Ураган выглядел совсем иначе. В тот день было особенно пасмурно и неспокойно на небе. Низкие синевато-серые облака зависли тяжелой ношей над ближайшим парком и грозили вот-вот разразиться грозой. Порывы ветра крутили в воздухе сухие пальмовые листья и швыряли их на редкие запаркованные машины. На рамбле почти не осталось гуляющих, лишь я да несколько спешаших по делам рабочих, с опаской оглядываясь на тучи, торопились в укрытие.

Позднее в тот день мы навещали папу мужа в другом конце города. Небо затянулось сплошной пеленой и, когда мы уже были почти готовы проститься с папой и ехать дальше, в следующие, запланированные на этот вечер гости, раздался оглушительный раскат грома, и небо опрокинулось сплошной стеной воды. Так хлестало где-то час, и вода бурными потоками текла по узкому асфальтовому дворику, не представляя нам какой-либо возможности выйти из дома.

Папа все это время качал головой и гладил по голове свою собаку. В его прищуренных темных глазах за стеклами очков читалась легкая насмешка над нашей привычкой все планировать.

Закончилось это водное представление так же неожиданно, как и началось. Еще похлестало некоторое время, но там наверху уже выключали кран. Весь масштаб стихии стал понятен только тогда, когда мы сели в наш старенький, восемьдесятых годов Опель и поехали через город.

Улицы были залиты водой, местами сплошь, и все машины, включая нашу, в одно мгновение превратились в катера и корабли. Грузовые машины и автобусы стали кораблями – они гнали волны на встречные легковушки, которые мгновенно задраили свои окна, и ныряли в эти мутные воды, иногда почти по крышу. Выныривали, отфыркиваясь мотором, и, казалось, пытались сохранить свое самообладание отчаянно работающими дворниками. Наш маленький Опель выдержал испытание на пятерку – не захлебнулся, не заглох и под конец вечера выплыл к нужному дому на набережной.

Поздно вечером в новостях мы узнали о многочисленных пострадавших от урагана: людях, домах и деревьях.

 

Вечное танго

Мы привезли с собой музыку: мелодии, подобранные для танго-вечеров и сохраненные в списках Spotify на компьютере. Она там бы и осталась и в лучшем случае включалась бы в качестве фона по вечерам, когда мы оба копались в своей электронной почте. Но я решила включить музыку в рождественский вечер, когда в нашем домике с видом на Рио де ла Плата собралась маленькая теплая компания: тетя мужа, его папа, еще одна родственница – все трое очень преклонного возраста – и мы. Музыка должна была скрасить некую торжественную грусть, которая неизбежна, когда собираются два поколения, разделенные, помимо большой разницы в возрасте, странами и языком.

Принесенная в гостиную и занявшая свое место на кресле-качалке компьютерная музыка робко подала голос ритмичным и легким оркестром OsvaldoFresedo, чем быстро подняла настроение нашей задумчивой публике. Последовавший за ним утонченный и классический мотив CarlosdiSarli, сдобренный сладким голосом RobertoRufino, зажег озорные огоньки в глазах двух наших старичков: Нелиды и Вальтера – сестры и брата.

Еда осталась нетронутой на их тарелках, но их руки орудовали приборами – это Вальтер вовсю дирижировал оркестром, а Нелида отбивала ритм ножом и громко подпевала сладкому Rufino. Даже старая-престарая родственница, которая почти ничего не говорила, тихонько качала головой в такт музыке.

Боже! – подумала я – они знают все эти тексты! На моем лице застыла широкая, глупая улыбка, и я с восхищением слушала, как, немного раскачиваясь в такт прекрасной мелодии, Нелида и Вальтер исполнили танго MananaZarpaunBarco, а после него изысканно-чувственный вальс TengoMilNovias с оркестром EnriqueRodriguez.

Господи, какая сладость! – пронеслось в моей голове. Я обожаю эти мелодии и готова слушать их бесконечно! Танцуя их, я могу плакать про себя, так, от чистого счастья. Щемящие звуки банданьона и скрипки, этот бархатный голос, нежно грассирующий слова песен всегда действуют на меня как самое изысканное вино. Но здесь, в комнате с Нелидой и Вальтером, поющими мои любимые мелодии, эти ощущения были стоекратно усилены моей сопричастностью с их жизнью, в которой всегда было это чудное, бессмертное танго.

Восхитительный JuanD’Arienzo, король ритма, давал свои первые концерты на спортивной площадке в приморском городке недалеко от известного курорта Пунта дел Есте, где они тогда жили. Они танцевали и там, и в уютном ресторанчике морского клуба недалеко от нашего дома, иногда почти каждый вечер. Они влюблялись под грандиозного AníbalTroilo, чей великолепный солист заставляет нас всех замолчать в восхищении. А изобретательный OsvaldoPugliese придавал им смелости и вдохновения на танцевальном полу.

Мы сидели за рождественским столом уже третий час, а, может быть, и дольше. Вальтер время от времени слезал со своего стула и на коленях подбирался ближе к компьютеру, чтобы, щурясь через стекла очков, прочесть название мелодии в списке Spotify. Он до сих пор был удивлен, что столько прекрасной музыки может быть собрано в одном месте. А я пребывала в непрекращающемся восторге, что он знает и помнит так много мелодий и текстов!

Чему ж тут удивляться? – сказал мне с улыбкой муж, тронутый моей взволнованностью, и нежно обнял меня за плечи – для нас это только танец, а для них танго – это молодость, любовь, самая счастливая пора их жизни! От его слов мне сразу захотелось плакать, и я зашмыгала носом, вызвав добрый сарказм папы Вальтера.

– Не слишком ли сильно дует кондиционер? Не дать ли тебе кофту? – Он понимающе улыбнулся, и я стряхнула рукой слезы. Я знала, что он хорошо понимает меня и по-джентельменски поддерживает.

Уже давно отгремел фейверк, все было выпито и съедено, а мы все сидели, теперь уже сгрудившись вокруг письменного стола, за которым раньше работал покойный муж Нелиды. На этот стол был перенесен из гостиной наш компьютер. Шел третий час ночи, и моя голова то и дело падала на грудь. Мы ждали такси, которое должно было развезти наших гостей по домам. Престарелая родственница давно похрапывала на диване в гостиной, а мы все еще слушали танго, уже в каком-то трансе.

Я полуспала, и мне снилось, что сам D’Arienzo играет для меня, а я, почему-то в кроссовках на босую ногу, танцую с Вальтером вальс на спортивной площадке с видом на море. Внезапно муж разбудил меня, надо прощаться – пришло такси. Я обняла Вальтера и немного задержала обьятие, пытаясь представить как бы мы с ним танцевали. Он очень высокий, и я поднялась на цыпочки. Его глаза так похожи на глаза моего мужа – в них сверкают те же веселые искорки.

Adios, corazon! – сказал он мне, и мое сердце опять растаяло от счастья. Мне бы очень хотелось станцевать с ним этот вальс!

 

Встречи на Рио де ла Плата

Строго говоря, Монтевидео лежит на берегах реки Рио де ла Плата и одноименного залива, а не моря, как любят говорить местные жители. Рио де ла Плата, серебряная река, на самом деле названа так не потому, что колонизаторы нашли в ней когда-то серебро, а потому, что она широка и мелка как тарелка – созвучие с английским RiverPlate. Река протянулась на двести девяносто километров от места слияния двух других рек – Уругвая и Параны – до Атлантического океана.

Рио де ла Плата – самая широкая река в мире, ее максимальная ширина достигает двести двадцати километров, отчего она и зовется заливом. Коричневатая и мутная из-за своих многочисленных глинистых отложений вода реки никак не ассоциируется с морем. Несмотря на сомнительный цвет, вода эта пригодна для купания, особенно в те дни, когда ветер дует с моря и загоняет речную воду обратно в русло. В эти дни вода соленая и относительно чистая, что заметно по количеству купающихся на ближайшем к нашему дому пляже Поситос. Но я не шла туда – в такие дни я обычно купалась с расположенных неподалеку камней, круто обрывающихся в воду.

Мне очень нравился путь к этим камням – перейдя шоссе и рамблу, я всегда шла вдоль развесистых пальм, под которыми к десяти утра уже шла оживленная жизнь: здесь прятались от жары рыбаки и их собаки, пляжники с шезлонгами и обязательным даже в это время дня мате, бездомные на ковриках и картонках и приезжие, как я. Я шла и незаметно кивала им, воображая, что за истории они могли бы рассказать мне!

Так, по выжженной траве я доходила до пляжа Наутилуса, спортивного клуба, в зале которого много лет назад танцевали танго Нелида и ее покойный муж. Там же, в маленькой пристани, стояла на причале и ждала их прекрасная Мери – небольшая элегантная яхта с тремя белоснежными парусами.

Мери смотрит на меня с многочисленных фотографий и картин в доме Нелиды. На этой яхте они с мужем проплавали более тридцати лет, в основном между Монтевидео и Буэнос Айресом и вдоль берега – до курорта Пунта дел Есте. Мери была продана много лет назад, и, что самое удивительное, она по-прежнему стоит на якоре в другой, дальней пристани, но уже без тех, памятных парусов. Поэтому Нелида не может ее узнать.

Я иду вдоль пляжа и представляю себе как Мери качалась здесь на волнах и ветер трепал ее паруса. По полуразрушенному приливом и разъеденному соленой водой каменному пирсу, уходящему в море на сто с лишним метров, я добираюсь до моих камней, или, вернее, каменного фундамента, служившего когда-то основой здания. Здесь каждый день собираются одни и те же люди из близлежащих домов, и мы уже узнаем друг друга и радостно говорим друг другу: Hola!

Это случилось в мой первый выход на камни. Был один из тех томительно-жарких дней, и я торопилась выкупаться до одиннадцати утра, чтобы избежать полуденного пекла. Подойдя к кромке последнего, обрывающегося в воду скользкого камня, я поняла, что здесь сразу глубоко, а, кроме того, коричневатая вода не позволяет рассмотреть, куда поставить ногу. Так бы я, наверное, и стояла в нерешительности, если бы две молодые женщины – одна помоложе, другая чуть постарше – не улыбнулись мне и не спросили, не нужна ли мне помощь.

 

Я не знаю, что именно они спросили, но я поняла их именно так, радостно кивнула и знаками объяснила, что боюсь спускаться в эту воду по камням. В ответ мне было протянуто сразу четыре руки и одни резиновые тапочки, чтобы лучше держаться на камнях. Так вот, опираясь на протянутую руку одной из них и слушая ее инструкции, я сползала с одних камней на другие и в конце концов бухнулась в мутную, но очень прохладную и освежающую воду.

 

Сегодня хорошо купаться! – сказала мне одна из моих новых знакомых, красивая длинноволосая Флавия, с благородными чертами лица и прекрасным английским – Соленая вода из океана! Ее молодая подруга, немного застенчивая, веснушчатая Габриэлла почти не говорила по английски и только улыбалась, чуть стыдясь своей металической пластинки на зубах.

 

За какие-то полчаса в воде мы с Флавией умудрились поговорить обо всем важном в нашей жизни: откуда мы, чем зарабатываем на жизнь, кто наши избранники, есть ли дети и какие планы на будущее. Я всегда думала, что такие знакомства возможны только в поездах и самолетах, но оказывается, и в воде! Когда мы выбрались обратно на камни и продолжили нашу оживленную беседу, я знала, что Флавии сорок два года, она талантливая художница и дизайнер, жила много лет в Испании, одна воспитывает сына и встречается с русским аристократом, отпрыском княжеского рода Романовым-Франкетти!

 

Он немного странный, – говорит Флавия – очень переменчивый нрав. Это, вероятно, черта всех русских? Слово за слово – наша беседа льется как будто мы знали друг друга много лет, и мы уже начинаем обсуждать смысл нашего земного существования. Я приглашаю Флавию в гости в Швецию, она радуется и говорит, что ее никто еще не приглашал в гости в другую страну во время купания в море. Я отвечаю, что это тоже черта всех русских.

 

Мы сидим на сухих и горячих камнях, я уже намазана лосьоном от солнца, одолженным у Флавии, но он не поможет мне – я сильно обгорю в этот день. Мате идет по пятому кругу, и в термосе заканчивается кипяток. Флавия и Габриэлла с тревогой смотрят на мои покрасневшие руки и плечи. Я пишу свое имя и телефон на страничке из альбома, одновременно показывая Флавии свои старые наброски. Все это напоминает мне далекое детство – то восхитительное чувство, когда хочется показывать свои сокровища, потому что появилась новая замечательная подруга, и наплевать на обожженные плечи и что мама уже три битых часа ждет тебя дома!

 

Наконец, мы собираем свои вещи и быстро идем в сторону дома, нам по дороге и по горячему песку и выжженной траве, бегом через открытое пекло – в тень высокоэтажек. Прощаемся, обнявшись как лучшие друзья, и обещаем друг другу встретиться еще раз.

 

Мы больше не встретимся в этот раз в Монтевидео, но спишемся в тот же день и будем стараться не потерять друг друга из виду. Я буду ждать, когда ты вернешься! – говорит мне на прощание Флавия, и я знаю, что вернусь сюда на Рио де ла Плата – в коричневатую реку, претендующую называться морем, где, как в далеком детстве, мне снова было дано испытать нежданное чудо дружбы.