А может, ты решишь не умирать?

Посвящается моему школьному другу Саше Т.

А может ты решишь не умирать?
Вернуться из печального далека?
И в ленте жизни, прерванной до срока,
На стоп нажмёшь и повернёшь всё вспять?

И замелькает кадров череда:
Невы гранит и вековая сырость,
Суровых лиц извечная унылость,
Ведь за спиной уже стоит беда.

А дальше отмотав, придёшь домой
В семейный круг и детские объятья,
Вино рекой, и к лету шьются платья,
И верный друг, как ангел за спиной.

Ещё чуть-чуть…там встретимся опять,
На третьей парте от окна налево.
Я в класс войду прекрасной королевой,
Твой нежный взгляд на сердце, как печать.

Да будет так! Останемся с тобой
В том классе за завесою столетия,
Где всё шумят черемухи соцветия,
И юность негасима над Невой.

Advertisements

Школьники (Терапевтическое эссе). Часть 6я и последняя

Часть 6. Моим дорогим одноклассникам
Прошло 35 лет с окончания школы. Или даже больше… Теперь меня зовут Veronika с ударением на втором слоге, и я полюбила это новое имя. А вообще, если честно, меня перестало волновать моё имя – меня радуют все его варианты. Помните, как там у Шекспира? – “Что значит имя? Роза пахнёт розой, хоть розой назови её, хоть нет.” Так вот и я…в глубине души всегда останусь той самой принцессой-недотрогой. Я просто научилась взрослым приёмам и могу выглядеть и душой компании, и схимником, давшим обет молчания – в соответствии с ситуаций. Как, наверное, и многие из вас.

Мои дорогие! Вы герои моего Романа, того, ещё не написанного, который существует в мечтах каждого автора. Вы поселились в нём в ту самую минуту, когда я увидела вас снова, после всех этих лет. Ваши детские лики так чудно засветились через ваше взрослое обличие – моя многолетняя амнезия стала проходить, как отходит наркоз больного после долгой и тяжёлой операции. Опять заныли старые Любови и взволновали душу давние мечты. Вы перекинули мостик в наше общее прошлое, и я пошла по нему – все ещё неуверенно, нащупывая ступнями каждый сантиметр, держась обеими руками за воображаемые перила, пытаясь не смотреть вниз, в бездну подсознания.

Простите меня заранее за те образы, которые это самое подсознание посылает мне теперь достаточно регулярно. Иногда это светлые Лики, иногда это science fiction из Соляриса (помните того чудовищного младенца?). Часто это игра воображения, не имеющая прямого отношения к действительным событиям. Так или иначе, я воспринимаю мои-Ваши образы с большой благодарностью и отношусь к ним трепетно. Моё эссе стало для меня своего рода терапией, и мне бы очень хотелось думать, что оно окажется таковым и для вас.

С любовью!!! Ваша Вика.

Школьники (терапевтическое эссе) часть 5.

Часть 5. Вичка
Так меня звали в школе. Всю школу – с самого первого дня, как мне кажется. Наша первая учительница – грозная Зинаида Степановна, до сих пор внушающая ужас моей подруге Юле и, наверняка, многим другим, решила, что Вероника – слишком длинное и сложное имя. И назвала меня Викой. Переименовала то бишь. Я внутренне содрогнулась, но ничего не сказала. Я вообще, как правило, ничего не отвечала на подобные выпады взрослых. Во-первых, я была воспитана в безусловном почитании старших. Во-вторых, я очень медленно реагировала. Иногда я напоминала самой себе заколдованную принцессу или космонавта в скафандре. До обоих внешние раздражители доходили с большим сдвигом по фазе. По-моему, теперь это называется аутизм. Мягкая стадия.

Так вот меня и окрестили Викой, из чего потом образовалась Вичка – некая собачья кличка. Вичку я совершенно не переносила, особенно в младших классах. Моя принцесса непрерывно морщила носик и говорила -фу! Мой космонавт жаловался на помехи и просил Землю наладить звук. К несчастью или к счастью, с Вичкой, как таковой, никто толком не дружил. Моя закадычная подруга младших классов Оля со мной раздружилась и сдружилась с ненавистной мною Бешкой. Она кстати называла меня Вероникой.

Вообще у меня были тогда очень сложные отношения с моим именем. Оно было слишком строгим. Мама называла меня Вероникой только, когда за что-то ругала. С таким ударением: ВероНИка, я же тебе сказАла! Я была очень послушной девочкой и поэтому редко нарывалась на эту ВероНИку. Все больше была Никочкой, чему в глубине души очень радовалась. И принцесса, и космонавт были довольны. Принцесса мечтала о своём принце, примеряла на голову кружевную наволочку-фату и рисовала сердечки и кораблики. Космонавт спокойно изучал Луну, Марс и всякие созвездия над головой. Мама тоже была спокойна, потому что её никто не отвлекал от лекций, готовки еды, заботы о своей маме и ссор с моим папой.

Смирившись с Викой исключительно внешне (внутренне я десять лет ждала освобождения, как декабрист в своих застенках) и нейтрализовав Вичку полностью отсутствием друзей, могущих меня так называть, я мужественно училась, найдя в учебе единственный смысл своей школьной жизни. Все это, конечно, было не всегда так мрачно и аскетично. Вике были не чужды романтические порывы и увлечения. Надев свою привычную надменно-снисходительную мину, Вика втайне подглядывала за своими соседями на задней парте. Кокетничала с симпатичным Сашей, в котором подозревала добрую душу, которая пришлась бы по вкусу её принцессе. Но нельзя было расслабляться, потому что важная, как президент, директриса школы уже вызвала Вику на “ковёр” и строго сказала ей: ну что, Вика? Идёшь на медаль? Я бы хотела поговорить с твоими родителями!

Моё сердце ушло в пятки даже ещё дальше – в мизинчики на ногах. Радоваться мне или пугаться до смерти? Моя принцесса упала в обморок, но космонавт спас положение и вытянулся по-военному. Есть, мой капитан! Есть, идти на медаль! Дайте координаты! И мы пошли – Вика впереди, за ней космонавт, и в хвосте принцесса. Мы шли, теряя килограммы веса, не замечая больше зазывных взглядов Саши, не слыша молодой и прекрасной Аббы по телевизору, не видя цветущей черёмухи на школьном дворе. И мы дошли! В один прекрасный день в конце июня какого-то восьмидесятого года нам вручили медаль за выслугу лет – золотую, настоящую и даже ещё дали впридачу грамоту.

На высокой авансцене, не видя перед собой ни одного лица кроме маминого, полуживая от волнения принцесса в прекрасном, сшитом на заказ нежно-персиковом платье, новых бежевых босоножках на высоких каблуках, купленных папой по случаю в Москве и уложенными валиком волосами держала в руках заветную медаль, и в её честь играл школьный гимн. Торжество было полным! И самое главное – оковы пали! Чары были разрушены! Принцессу расколдовали, космонавт взлетел в стратосферу. Она была свободна!

Она была готова выпорхнуть в мир, где больше никто не назовёт её Викой и не покличет Вичкой. А если и назовёт, то это будет уже совсем другое, взрослое дело. Жизнь только начиналась! Родилась я.

Школьники (терапевтическое эссе). Части 1-4.

Часть 1. Катя.

У Кати прозрачные, серо-голубые глаза и чистое лицо без капли косметики. Кудрявые, коротко подстриженные волосы выдают упрямый нрав. Она смотрит прямо на меня со своих фотографий в контакте.ру: семейных, рабочих, отпускных. 1150 снимков, запечатлевших несколько лет из тех 35, которые мы не виделись. Мы, наверное, и не встретились бы даже в интернете, не случись эта встреча выпускников нашей 11 школы с углублённым изучением английского языка, на которую я не поехала ещё летом – не смогла, не захотела, подавила первое искреннее, бредовое желание купить билет и нагрянуть вот так запросто к этим пятидесятилетним девочкам и мальчикам. Включила разум, посмотрела на свой банковский счёт, вздохнула и не поехала, но Катю таки обнаружила среди компании оставшихся на виду одноклассников.

Самое интересное, или наоборот, самое заурядное в этой моей находке Кати было то, что я с ней никогда не дружила, хотя сама она дружила с моей нынешней, единственной школьной подругой Юлей. То есть они – Катя и Юля – были тогда, 35 лет назад закадычными друзьями: они ходили вместе в школьную столовую, смеялись своим общим секретам и готовились к экзаменам на Юлиной даче. Я же маялась в одиночестве, ходила в столовую с кем получится, сидела на уроках одна и ожесточенно получала свою медаль. К Кате с Юлей я прибивалась временами, как некий довесок, – помню, как мы часто ходили в пышечную втроём. Катя всегда съедала пять, а то и шесть пышек, Юля столько же. Обе они были очень худые и не беспокоились за свой внешний вид, я же съедала две, потому что беспокоилась, впрочем, съев свои две, я всегда с завистью считала их экстра пышки.

Тогда у Кати были густые и длинные каштановые кудри – её лицо прямо тонуло в них, и вся её долговязая тонкая фигура напоминала хиппи из американских фильмов. Катя хорошо училась и была, как и я, на лучшем счёту по английскому. Потом наши пути окончательно разошлись, или, вернее, им до сих пор не было суждено сойтись. Катя, как и многие из нас, рано вышла замуж и родила, в отличие от многих из нас, целых троих детей – сыновей. Сейчас эти мускулистые красавцы смотрят на меня с семейных фото на Катиной странице. Несмотря на то, что Катя посвятила свою молодость воспитанию этих красавцев, о чем прямо говорит её род занятия в том же контакте – домохозяйка, она реализовала и другие свои способности, так как параллельно домохозяйству Катя работает гидом по питерским музеям и каналам. В том числе для иностранцев, то есть и английский пришёлся ко двору.

Катя смотрит на меня со своих фотографий, разложенных в тематические папочки: работа, выходные, моя семья, пятидесятилетие, свадьба сына, первая внучка. Да, у неё уже внучке три года! Здесь хочется воскликнуть – как летит время! – что на самом деле значит, как мы распорядились своим временем. На что мы – Катя и я – потратили 35 драгоценных и, возможно, лучших лет своей жизни?

Катя очень молодо выглядит на всех этих снимках. Как это принято говорить, время пощадило её лицо и фигуру. У неё тот же открытый детский взгляд, с упрямой искоркой – я вредная! – и без тени позы. На её стройной фигурке элегантно сидит простое летнее платье, и единственное её украшение – это золотое обручальное кольцо.

Мне кажется, я даже почти уверена, что Катя очень счастлива. Она очень на своём месте и в каюте экскурсионного кораблика с микрофоном в руках, и среди туристов в забавной панамке от солнца, и за столом с развеселыми коллегами, чокающимися коньячком в пластиковых стаканчиках. Катя гордо держит подаренный ей мужем на юбилей букет хризантем, и ещё более гордо – открытку с поздравлениями по поводу их с мужем серебряной свадьбы.

За Катиной головой мелькают то Дворцовая площадь, то Фонтанка, то Нева, очень редко – заснеженные улицы каких-то немецких городов и один раз – замёрзший Париж. Катя живёт там, где она родилась и выросла, там, где родились её сыновья и внучка – в Петербурге, городе, где я больше не живу и куда приезжаю все реже и очень ненадолго.

Катя ходит по городу в длиннополом чёрном пальто с капюшоном осенью и весной, в дутике зимой, в джинсах и курточке летом. Она стала неотъемлемой частью города – ведь столько туристов увидели его дворцы и музеи её глазами, услышали его историю её голосом. Я думаю, как здорово было бы попасть к Кате на экскурсию неузнанной, забраться на её кораблик, послушать её экскурсию и даже задать ей какой-нибудь вопрос, чтобы встретить её насмешливо-серьезный взгляд из нашего школьного, несдружившегося прошлого.

Часть 2. Голос.

И вот, совсем неожиданно, моё желание сбывается. Я еду в Питер по делам: заявить о двойном гражданстве, получить какие-то очередные справки и, наконец, увидеться с немногими оставшимися друзьями. На моё удивление, одноклассники полны желания встретиться опять – теперь же уже со мной и, трудно поверить, ради меня! Они бодро списываются и созваниваются пока я пакую сумку, пытаясь представить себе нашу встречу 35 лет спустя, лечу, еду в метро, мучительно жду два дня и, наконец, прихожу в назначенный день и час на Фонтанку 36.

Пристань речных пароходиков находится в ста метрах от знаменитого Фонтанного дома, во флигеле которого несколько десятилетий жила и работала Анна Ахматова. С опаской спускаюсь по скользким каменным ступеням к причалу, выискивая знакомые лица и боясь не узнать бывших одноклассников. К счастью, навстречу мне уже идёт Катя собственной персоной – весёлая и озорная, как в школе, искренне радующаяся моему появлению. Я тоже очень рада, внутренне очень взволнована и даже как-то пришиблена этим переносом из школьных будней 1980 в праздничное посещение родного города 2015. К тому же я ещё и простужена: село горло, я стараюсь не очень хрипеть и по возможности не напрягать голоса и из-за этого говорю одними междометиями.

За Катиной головой возникают ещё два знакомых лица – Оля Беляева (в бытности Беляша) и моя единственная школьная подруга Юля, с которой мы общаемся достаточно регулярно, хотя в последнее время (из-за меня) очень коротко. Беляша требует немедленного отчета о всей моей жизни после окончания школы, на что я только невразумительно мычу: позже, давай позже, в кафе! Или нет – спроси меня, я отвечу! Перспектива рассказывать о своей жизни после школы на сыром и ветреном речном вокзале пугает меня до полного ступора.

К моему счастью Катя (о как я ей благодарна!) уже дала приказ погружаться в лодку, и мы (нас уже трое) послушно пробираемся к последнему ряду синих пластиковых стульчиков и, прихватив видавшие виды серо-красные пледы, устраиваемся на корме нашего пароходика. Потихоньку набирается народ, и всемогущая Катя, махнув нам рукой, исчезает в кубрике, откуда через минуту раздаётся непостижимой красоты и силы голос, от которого я вздрагиваю.

Наша лодка отшвартуется и поплывет по Фонтанке, Обводному каналу, каналу Грибоедова и Неве, и все это время чудесный голос будет приглашать нас смотреть налево и направо, руководя нами, как воспитательница детского сада своими малышами. В этом голосе сольются каким-то необыкновенным образом и ведущая программы “Спокойной ночи малыши”, и артистка из любимого мною в детстве субботнего радио-театра, и даже будет в нем что-то от незабвенной Нонны Мордюковой. Целый час мы будем сплавляться по питерским каналам, и все это время я буду заворожённо слушать прекрасный голос и послушно крутить головой, чтобы рассмотреть самый широкий мост или самое необычное здание. И вместе с этим голосом буду в который раз восхищаться своим городом.

В какой-то момент мы вырвемся на Невский простор, оставив позади Лебяжью канавку, и я буду жадно ловит глазами до боли знакомые очертания стрелки Васильевского острова, Петропавловку, решетку Летнего сада. Свежий ветер, сырой и холодный, заставит поглубже завернуться в плед. Лодка запляшет на невских волнах, делая разворот к Фонтанке, и заботливый голос опять возвестит о том, что мы покидаем ветреную Неву. Временами мне будет казаться, что голос самолично руководит нашим корабликом и разворачивает его на воде, как невидимый штурман. За короткий час поездки я успеваю сродниться с голосом – он так полон и внушителен, как сама Нева, он так по-матерински заботится о том, чтобы я и все мы не упали с лодки, фотографируя очередной мост или купол. Голос заочно прощает нас за то, что мы уже через пару часов забудем половину услышанного, а через день-два – почти все. Ничего! – утешает нас голос. Будет зачем вернуться назад!

Назад… Мы приплыли назад, к Фонтанному дому, и голос, замолкнув на пару секунд, соединяется со своей владелицей, которая, спрятав его в далекие закрома под шарфом, говорит теперь, как вполне обычный человек. Собирает всех, считает и ведёт дальше – на собственно встречу.

Часть 3. Встреча.

Вперёд по скользкому парапету набережной на Аничков мост – стылый и прекрасный. Продрогшая на ветру продавщица мороженого. Охрипший зазывала на речные прогулки – Катина коллега. Они бодро здороваются и быстро расходятся. Холодно! И мы спешим. В кафе с очень непоэтичным названием Брынза нас ждут наши одноклассники.

Брынза оказывается неплохим местечком: много воздуха, простой дизайн, разномастная публика, нет гремящей музыки, как в других местах подороже. В глубине кафе составлены вместе два стола. За ними двое. Женщина с короткой стрижкой и усталыми, грустными глазами и солидный мужчина в очках. Я в упор не узнаю эту женщину и вежливо здороваюсь, чтобы не выдать смущения. В мужчине же достаточно легко опознается Боря – долговязый, застенчивый, немного косноязычный очкарик Боря, сидевший полшколы на соседней парте. Мы были соседями: моя тогдашняя подруга Оля, я, Боря и Саша. Мы болтали, мы кокетничали, мы обменивались записочками. Я нравилась Саше, а он мне. Мы переглядывались и дарили друг другу маленькие подарочки на 8 Марта и 23 февраля. Мы никогда не говорили об этой симпатии: Боже упаси! Я была застенчиво-надменной. Саша, наверное, не решался. Точно уже это и не узнать теперь. Саша умер пять лет назад. Осиротевший Боря немногословен и немного мрачноват, и моя подруга Юля пропихивает меня вперёд поближе к нему, вероятно, тем самым избавляясь от необходимости поддерживать разговор самой.

Я не иду, я убегаю в туалет, чтобы выяснить, кто же эта женщина с грустными глазами. Узнав, что это в прошлом весёлая длинноволосая Кузя, я сначала не верю, потом верю, но все-таки переспрашиваю: точно? И – я что также сильно изменилась? Нет, нет! Ты не так! – успокаивает Юля, красивая, ухоженная, стройная блондинка – волосы шикарным пшеничным ореолом. Возвращаемся. Я уверенно обращаюсь к Кузе с каким-то невинным вопросом. Катя руководит заказом блюд, созванивается с опаздывающими, разливает вино, поднимает тост. Я выдыхаю и окончательно успокаиваюсь. Отвечаю на вопросы, пью вино, слушаю Юлю, радуюсь приходу весёлой Наташи, раздаю свои книги, поглядываю на Борю.

Боря смотрит на меня через толстые стекла очков, ему неловко, и я не лезу к нему с разговорами. Вполне хватает неумолкающий ни на минуты Беляши, тараторящей о своих собаках, ушедшем муже, безработной талантливой дочери, непослушных собаках, их ежедневной тренировке, отсутствия собственной квартиры, невозможности уехать куда-либо из-за собак, как заработать на их и свой прокорм и тд. Боря терпеливо слушает. Мне его жалко. Я не слушаю её, я слушаю всех и никого, я просто наслаждаюсь компанией милых, малознакомых, но отчего-то очень близких мне людей. Но время неумолимо движется к 22 часам, мне далеко ехать, в Озерки. Там, как тридцать пять лет тому назад, суровая мама ждёт меня домой. Ничего не меняется – думаю я. Мы те же дети! Под нашей взрослой, загрубевшей оболочкой, изменившей наши очертания, кроется трепетная детская душа. Я встаю! Я прощаюсь, я даже рада, что там ждёт суровая мама, меня переполняют чувства. Мне нужно на воздух! За мной встаёт Боря, он проводит меня до моего перехода в метро. Неожиданно и приятно!

Мы идём, Боря говорит приятным глухим голосом. Он рассказывает о своей работе в проектном бюро, о распорядке дня, о Саше. Мне легко с ним. Я слушаю, я задаю вопросы. Мы доходим до моей электрички слишком быстро. Мне жалко с ним расставаться, мне хочется продолжения. Мне почему-то очень важно узнать у него о Сашиной жизни, каким он был взрослым. Вспоминал ли обо мне? Отчего он умер? Боря был его самым близким другом, с начала школы. Я все это спрошу позже, уже из Швеции, мы спишемся. Боря окажется очень хорошим собеседником.

Часть 4. Саша
Боря напишет почти сразу после нашей встречи в Питере. На самом деле я давным-давно пыталась узнать у него о Сашиной жизни и смерти, но тогда, давно он мне ответил. Возможно, пропустил мой месседж или решил не откликаться на обычное любопытство. И вот, встретив лично, поверил и рассказал. Отозвалась детская трепетная душа? Одна детская душа почувствовала другую? Не знаю… Но написал и рассказал, и показал те немногие фото, которые у него остались. Там от того Саши, что я знала есть только глубоко посаженные умные глаза и драматический изгиб бровей. Рот тоже искривлён то ли уже давно начавшейся и прогрессирующей болезнью, то ли холодом (снято в промозглом ноябре). Короткая военная стрижка – Саша был подполковником, служил на севере и позже работал на кафедре в Можайке. Болезнь и масса лекарств уже сделали своё дело – ему тяжело в одутловатом теле, спасает только высокий рост.

Я забыла, что Саша был таким высоким. Он был худым, как жердь. Я помню, как на нем болтался школьный пиджак и забавные треники на физкультуре. Я все это замечала и как-бы прикидывала, подойдёт мне такой кавалер или нет. Вообще, как правильно заметил Боря, наш класс был разделён на мужской и женский лагеря вплоть до старших классов. Мальчики не дружили с девочками открыто. Никто ни в кого открыто не влюблялся, только в конце школы все кроме меня и ещё пары маргиналов начали увиваться за двумя самыми популярными мальчиками. Саша с Борей не были популярны. Зато они были не разлей вода, везде вместе. И после школы тоже. Дни рождения, новые года, женитьбы, рождения детей и, в конце, Сашин внезапный уход. У него уже было удалено одно легкое, болезнь прогрессировала, но он не падал духом. Умер внезапно – вошёл с холода в тёплое помещение, и разорвался сосуд – тромб. На похороны пришло 100 человек. Сашу любили.

Саша приснился мне прошлой ночью. Он пришёл ко мне в старую, родную, давно проданную 9 квартиру на 13 линии Васильевского острова. Он пришёл туда, на мой пятый этаж. Взбежал, даже не запыхавшись. Он был чуть старше, чем я помню его в десятом классе, но те же пытливые глаза под дугами бровей, крылатый нос, трагическая линия рта. Он принёс мне свой детский альбом, и мы сели в моей старой кухне за клеенчатым столом под абажуром и смотрели на снимки маленького мальчика со взрослым взглядом тёмных глаз из-под изогнутых бровей. Вот он с мамой на прогулке. На детском велосипедике. Вот он пошёл в школу, стоит с букетом больше его самого. Скоро мы встретимся. Вот я стою с огромным белым бантом на заднем плане. Аккуратная и очень серьёзная. Я очень хочу в школу. Все только начинается.

Осенние коты (При желании кота можно заменить на мужа)

В октябре мы становимся старше,
Мы с работы приходим уставшие,
И свернувшись под тёплыми пледами,
Мы с котами о жизни беседуем.

Мы коту говорим – ты послушай!
Кот нацелит мохнатые уши,
Но уже на втором предложении
Кот растянется в пренебрежении.

Мы вспылим – я с тобою, как с другом!
Кот протянет мохнатую руку,
То есть лапу – и мы улыбнёмся,
Мы с котами сквозь осень прорвёмся!

Урок йоги

Закурится пряная свеча
Многорукий Шива улыбнётся,
Луч коснётся моего плеча –
Воспарю я, прославляя солнце.

Этот день последний сентября,
И в окно, наполненное светом,
Дышет город, где судьба меня
Поселила в поисках ответов.

В древних сводах я теперь хожу,
С письменами в радостном союзе.
И с людьми я больше не вожу
Детской дружбы, под конец – обузы.

И седеет тихо голова,
Незаметно пролетает время,
Так иду я по земле, едва
Вас касаясь – поцелуем в темя.