Walking meditation

When my feet are kissing the grass,
It is kissing me back like a lover,
And its ticklish fur is responding with purr –
We have longed so much for each other.

I’m here to soothe my mind –
It has struggled with chores and duties,
Through the array of days, in impossible ways,
But right now I’ve landed with beauties.

With its paradise birds and lilac lupines,
With its soft, green meadows in sunlight,
Taking worries away and persuading me stay –
My botanical pure delight.

Advertisements

Рок н ролл жив!

Светлый июньский вечер в Стокгольме. Прохлада северного лета, такого долгожданного, но такого скоротечного, трезвит горячие головы футбольных фанатов, спешащих на матч. Мы пробираемся через их заряженную толпу, ныряем под шлагбаум и оказываемся в урбанистически-уродливой промышленной зоне, где раньше господствовало одно из самых варварских производств. Плотоядное жестокосердие осталось только в имени – slakthuset. Мясобойня.

Кирпичные безликие строения хранят память кровавой фантасмагории. И неважно, что теперь они чисты и эстетичны. Эти тяжелые железные двери с засовами не внушают никакого доверия, а охраняющие вход стражи порядка сильно смахивают на мясников. Тем не менее, к одной из таких закрытых дверей спешат парочки и отдельные личности явно российского происхождения. Одеты они, конечно, совершенно по-шведски: в джинсы и балахонистого вида свитера, кеды и конверсы, но обрывки русской речи колышутся гулким эхом между каменными строениями.

Вдоль стены одного из них, сурового и безликого, как овощехранилище, вытянулась небольшая очередь из соотечественников, перетаптывающихся в ожидании. Шведский страж вежливо просит очередь освободить проезд, и все послушно и дисциплинированно сдвигаются ближе к стене здания. Сказывается выучка многих лет в законопослушной стране!

Очередь весело щебечет и перекликается – многие знают друг друга, кто-то ждет знакомых, кто-то объясняет по телефону, как найти дорогу к нашей мясобойне. В воздухе висит счастливое ожидание встречи. Мы все здесь по особому поводу. Некоторые из нас (я) приехали из другого конца страны на один этот вечер. Сегодня мы услышим Аквариум и увидим легендарного БГ.

И в это мне все еще не верится. Мне легче представить туши свежеразделанных гипотетических коров за этими дверями и засовами, чем живого и настоящего БГ. Того самого, из 80-х, из моей юности, из времени рождения моей дочери. Из далекого, оставленного в прошлом столетии и в уже несуществующей стране, навеки потерянного нами мира – той незыблемой и огромной нашей родины. В том мире текла наша Советско-будничная жизнь со своими маленькими радостями и большими кумирами, и одним из них был он – Борис Гребенщиков.

Тогда он был легенда, телевизионный кумир, бархатный голос под гитару на черно-белом экране телевизора. Пластинки с его песнями в ярких упаковках, добытые в очередях. Песни под гитару в горных походах, когда, смертельно усталые после дневного перехода и наевшиеся до отвала гречневой кашей с тушенкой, мы блаженствовали, развалившись на ковриках вокруг примуса. И Вадик, красивый как бог, пел его Город Золотой. И хотелось слушать его бесконечно. И над нашими головами пролегал млечный путь в будущее.

А по телевизору крутили бесконечную Ассу – фильм не менее легендарного режиссера Сергея Соловьева, где фантастически красивая Татьяна Друбич ехала на канатной дороге под влюбленными взглядами своего юного поклонника, и всю дорогу звучал этот самый Город Золотой. Его слова вторгались прямо в подсознание, как заклинание древних магов и завораживали нас в одно мгновение. Их смысл, как мне кажется, никогда так и дошел ни до одного из нас. Мы просто были смертельно влюблены в них – с тех пор и по сей день.

И вот в этот вечер мы должны опять встретиться. Или почему опять? Мы встретимся в первый раз! Мы ведь так и не встретились в Той жизни. Так было суждено, что мы должны были встретиться в Этой жизни. Не так далеко от нашей географической родины, но за эпоху от той незыблемой и огромной страны, в которой мы тогда жили.

Сегодня, в этот летний вечер, в нашей мясобойне собрались, наверное, все стокгольмские фаны Аквариума: от двадцати до семидесяти, только родившиеся в 80е и пережившие свои лучшие годы в его эпоху. Это меня особенно удивляет. Как люди, родившиеся в то время и уехавшие из страны молодыми смогли полюбить БГ? Но смогли ведь! Потому что, когда концерт, наконец, начнется, будут раскачиваться в такт и подпевать мамы с дочками, разделенные поколением, но не языком и культурой.

Двери с засовами открываются, и мы оказываемся в темном зале, освещенным мрачным красноватым светом, напоминающим о его кровавом прошлом. Но на это уже наплевать, потому что в другом, тесном и темном зале уже набился народ, а на освещенной сцене инструменты терпеливо ждут своих хозяев. И сорок минут ожидания проходят как одна минута.

– Мы ждали тебя тридцать лет! – кричит у меня за спиной моложавого вида женщина лет пятидесяти. А там, на сцене, стоит с гитарой Борис, БГ, тот самый, лишь немного огрубленный и укрупненный временем. В своих вечных темных очках. Он говорит – добрый вечер, мои родные! – и сердце отзывается отчаянным толчком, как будто мячик, запущенный из прошлого, влетает в грудную клетку.

Он начинает играть самую последнюю из своих песен – Любовь во время войны. Песню, написанную во время трагических событий в Киеве, в самом его начале, когда еще казалось, что можно одуматься и залечить все раны любовью. Теперь уже, наверное, поздно, но песня бередит сердце той самой древнерусской тоской, о которой он споет позже. Он споет почти все, что мы так хотим услышать, и многое другое. Весь список песен будет торчать забавной шпаргалкой на пульте звукооператора, неопределенного возраста доброжелательного парня с надписью – shumbrat – на футболке. И в этом списке не будет Города золотого.

И вот почти конец – осталось только три песни в списке. Основательно поддавшая русская дама за моей спиной кричит – Боря, не ломайся! Давай, город золотой! Мы любим тебя, Боря! – кричат из зала. Спасибо, любимые! – отвечает он своим непревзойденным хриплым баритоном. И НЕ поет ее на бис.

Ни за что он нам ее не споет – понимаю вдруг я и нежно обнимаю за плечи мою милую, рожденную в 80-е, дочь. Не споет… Потому что, как ни войти два раза в одну реку, так и не услышать два раза Город из уст его певца. Наш Город золотой остался там, в прошлом веке – в той стране, которой больше нет, в той стране, где правил бал БГ.

Но мы ведь еще живы, правда?

Душа

 

Душа сжимается шагреневою кожей
С годами, вдалеке – не с теми, и не так,
Как две больных семьи, два мира непохожи,
Пусть здесь привольно мне, но родины – с пятак.

Не сказаны слова, не выплаканы слезы,
На языке родном, на страсти языке,
Отбушевали и затихли грозы,
И только рябь колышется в реке.

Душа сжимается шагреневою кожей,
А я б хотела, чтоб она росла,
И чтоб до боли разрывая кожу
Из сердца прорастали два крыла.

Чтобы горела, раскрывалась, пела
Без возраста, бессмертная душа,
Чтоб годы ужимали только тело –
Жить полной грудью, родиной  дышать.

Туманная дорога

Туман белесым одеялом
Поля прикроет и деревни,
Исчезнет контур церкви старой
Под перестук колес напевный.

Под перестук колес напевный
Я буду двигаться на север,
И, моим мыслям соразмерны,
Поля свернутся в пестрый веер.

Поля свернутся в пестрый веер
Под небом низким – одиноки,
И лабиринтом эфемерным
пролягут через них дороги.

Пролягут через них дороги,
Концы запутаны в пространстве,
И каждая из них могла бы
Служить началом новых странствий.

Служить началом новых странствий
Могла бы каждая дорога,
Открыться в сказочном убранстве
Могла бы, но дорог так много!

Могла бы, но дорог так много,
А путь уже проторен четко,
И, отогнав с души тревогу,
Трясусь я дальше, путник кроткий.

 

Марине Цветаевой

Надену бабушкины кольца
На пальцы тонкие свои,
Впущу в окно беглянку-солнце
Поставлю танго о любви.

И оживет клавиатура,
На кухне, посреди стола;
Ко мне из недр литературы
Подруга старая пришла.

Она серебряные перстни
Любила, и колокола
Звонят по ней в забытом месте,
Где нищенкой она жила.

Белье в тазу, в корзинке рыба
И нож в натруженных руках,
Днем кухни чад и сын-улыба,
А ночью – Родина в стихах.

Все та же кухня: утро, вечер,
Роняю дни календаря,
И клавишами о прошедшем
Стучу, ее благодаря.

Стихотворение – победитель конкурса “Под небом Балтики” в номинации “духовная и гражданская лирика”.

 

 

 

 

Thoughts after the graduation

“We have to start from the ground up and reconsider what education is. In my language, I’d like to see us educate the soul, and not just the mind. The result would be a person who could be in the world creatively, make good friendships, live in a place he loved, do work that is rewarding, and make a contribution to the community. People say that the word “educate” means to “draw out” a person’s potential. But I like the “duc” – part in the middle of it. To be educated is to become a duke, a leader, a person of stature and color, a presence and a character.” (Thomas Moore)

I’m reading this quote, which captures my today’s mood in the best possible way, and thinking about the graduation ceremony earlier today. Ljusgården, School of Economics, Lund University.

2 of our most popular programs have graduated today in this humble but solemn atmosphere of the school. It is heavy with traditions, it is very Swedish, too Swedish but at the same time modest in its most genuine way (Swedish born).

The faculty’s speeches were sincere but so reserved that my heart ached. Not a single extra emotion uttered. It was almost Spartan. And because of that the students’ speeches brought tears to my eyes. They were fun, sparkling, hearty, bold, ambitious, happy, daring….And they said what each and single teacher wants to hear – that we have touched their hearts, that they had good time here with us, that they met good friends and want to come back.

They were standing on the podium today – glamorous in their beautiful dresses, chic suits and sexy haircuts. Young. Happy, Friendly. Open. Hearts wide open. They hugged each other. They hugged me, they hugged the school. They laughed and it seemed that the whole world laughed with them. They were kings and queens.

And we had an honor to be invited to their party. Humble we were.