Последние дни декабря. Преддверие нового 2015 года. Мы едем в гости к моей старой питерской подруге в городок Берне под Парижем. Ультра – скорый поезд долетает из Саарбрюкена до Парижа за неполные два часа. Пока мои спутники наслаждаются музыкой из своих наушников, я в который раз пытаюсь сосредоточиться на “Ночном дозоре” Патрика Модиано.

Чтение идет очень туго. Во-первых, я опять отвлекаюсь, во-вторых, роман написан так документально сжато, что мои глаза перескакивают с имени на имя, с места на место и ни на чём не могут остановиться. Текст скуп, как архивная запись и сух, как черствый хлеб. И именно, как хлеб, я и грызу его уже третью или четвертую неделю. Отгрызть получается тоже немного: словно пресный лагерный паёк, он не даётся более пары кусков в день. Он начисто лишен всяческих красивостей: описаний, чувств и лирических отступлений. Как голая скала, он не обещает ничего цветущего, и, когда, вдруг, померещится растение в расщелине, оно, скорее всего, окажется какой-нибудь мать-и-мачехой. Мне кажется, что, когда мы приедем в Париж, мне будет легче его читать.

Париж начинается как-то неуверенно: грязно-серыми пригородами, унылыми мостами и стенами с граффити. Это мог бы быть какой угодно пригород. Наш красавец-поезд, наверное, выглядит из окон этих безликих зданий, как гость из будущего, потому что эти здания живут и дышат прошлым веком. Мы приезжаем на вокзал Гар де Ист, откуда нам надо перебраться на Гар де Сен Лазар. Поднимаемся наверх и садимся на автобус, который, петляя по узким улочкам с многочисленными кафе и магазинчиками, вывозит нас на нарядный бульвар. Париж холоден и элегантен, он благородно бледен и лишь чуть припудрен розоватым светом витрин. Патрик Модиано пишет о бесконечных оттенках серого, как отличительной особенности Парижа. Я никогда раньше не обращала внимание на цвет Париже, но теперь вынуждена с ним согласиться. В такой промозглый и туманный день, как сегодня, все оттенки серого слились в один и по улицам хочется не гулять, а быстро шагать до ближайшего кафе или входа в метро.

В метро в этот раз придется поблуждать, как следует. И почему в памяти всегда остаются только эти чудные названия станций и начисто стираются чудовищные по длине и запутанности переходы между ними? Метро – это чрево современного Парижа. В 19м веке чревом Парижа были продовольственные лавки центрального рынка Ле Аль (см роман Эмиля Золя) – ныне коммерческого центра и железнодорожной станции Шатле, где нам несколько раз пришлось пересаживаться на поезд RER. Переходы к этим поездам особенно мрачны и длинны, они напоминают катакомбы, знаменитые туннели в старинных каменоломнях под Парижем. В одной из таких катакомб на левом берегу Сены в 1944 году размещался штаб движения Сопротивления. Патрик Модиано часто упоминает метро в своем “Ночном дозоре”. Разыскивая следы Доры Брюдер, он все время сверяется со схемой метро. Почему? Возможно, потому, что некоторых улиц и кварталов уже больше нет, а станции метро остались теми же.

Дора Брюдер – пятнадцатилетняя парижанка, дочь эмигрантов, еврейка, не носившая желтой звезды, бунтовщица и беглянка – жила в районе заставы Клиньянкур, на бульваре Орнано, в районе Монмартра. Возвращаясь в свой интернат из дешевого гостиничного номера, где ютились её родители, она часто выходила на станции Симплон. Летом 1942 года в кварталах вокруг интерната свирепствовали облавы – немецкие власти останавливали и арестовывали жителей по малейшему подозрению, а Дора Брюдер не только была несовершеннолетней, но еще и скрывала свое еврейское происхождение. В холодную февральскую ночь 1942 года её арестовали на одной из тёмных улиц на Монмартре, отправили сначала в полицейский участок, потом в тюрьму Турель, и позже в лагерь Дранси под Парижем.

Тогда, в 1942 году, зима выдалась холодная и солнечная, не то, что в 2014. Над Монмартром висит туман, сырость пробирается под одежду. Мокрый булыжник предательски скользит под каблуками. Мы медленно идем вверх по лестнице к базилике Сакре-Кёр. Наверху, как всегда, много туристов. Париж лежит перед нами и дрожит серо-бежевым маревом. Мы обходим базилику и пробираемся через череду уличных художников, предлагающих нарисовать наш портрет за 10 минут. Я пытаюсь себе представить эту площадь и уличных художников во время оккупации. Кто заказывал им портреты? Немцы? Зажиточные горожане? Могла ли Дора Брюдер проходить по этим улицам и попасться на глаза уличному художнику?

Отец не записал Дору, как еврейку, как того требовало предписание властей. Возможно, хотел уберечь, зная её непокорный нрав и бунтарский характер. Когда она пропала из интерната, он две недели не решался заявить об её исчезновении. Отец Доры был австрийским евреем, мать была родом из Венгрии, но дочь родилась в Париже и была французской подданной. Возможно, отец надеялся, что гражданство спасет его дочь от неминуемой участи? Было это его роковой ошибкой? Я рассматриваю старые фотографии Парижа времен оккупации. Люди на них выглядят на удивление оживленными и даже радостными. Они сидят в кафе, читают газеты, гуляют, ловят рыбу на Сене. Немецкие офицеры в толпе парижан не кажутся монстрами. На одной фотографии играет духовой оркестр немцев, их слушают французы. Объявления на улицах приглашают на высокооплачиваемую работу в Германии. По улицам ходят люди с жёлтыми звёздами на одежде. Это выглядит странно, но не так унизительно, как мне всегда представлялось. Я думаю об этих людях со звёздами – спасли ли они кого-нибудь из них? Носили ли они эти звёзды, как защиту или как приговор? Или защита и приговор – это было по сути то же самое?

Мы только что приехали из Саарбрюкена – города почти на границе с Франции, в прошлом ей принадлежащего и перешедшего к Германии после второй мировой войны. Там, как и во многих других городах Германии, живут русские и украинские евреи, приехавшие в Германию по приглашению немецкого правительства в качестве компенсации за геноцид во время войны. Им всем полагается неплохое пособие и множество бесплатных услуг, в том числе медицина и разные культурные мероприятия. Они могут бесплатно посещать выставки и концерты во всей Германии. Для этого необходимо предъявит специальную персональную карточку с фамилией и номером. Она желтого цвета – своего рода символ принадлежность гонимой нации. Когда мы, купив билеты в кассе, идём на концерт, в фойе стоит очередь из бывших соотечественников с жёлтыми карточками. Льготные билеты кончились, и они громко, по-русски возмущаются немецкими порядками. Пожилой немец пытается продать им лишние билеты, но они не хотят платить. Почему они всегда должны проходить бесплатно? – возмущается немец. Нам с дочерью немного стыдно за соотечественников, и мы быстро проходим мимо них в зал. Я думаю о том, что ничего по сути не изменилось. Как и полстолетия назад, одна нация добровольно несет свою идентификацию, как заслуженную милость, выданную ей другой нацией. Победившая нация добровольно подчиняется порядкам побежденной.

1 м 55 см, овальное лицо, светло-карие глаза, каштановые волосы, серое спортивное пальто, бордовый свитер, синяя юбка и такого же цвета шапка, коричневые спортивные туфли. И мрак, безвестие, забытье вокруг – так писал Патрик Модиано о Доре Брюдер 55 лет спустя, в декабре 1997 года. Ему казалось, что он никогда не отыщет её следов. Он грезил ею, она чудилась ему на холодных и ветреных парижских улицах, её отражение мелькало в нарядных рождественских витринах. Всё, что он знал о ней, это дата её отправления в Освенцим с вокзала Аустерлиц – 18 сентября 1942 года. Мы приехали из Германии на другой вокзал – Гар де Ист. Уходили ли из него составы в Освенцим? И что оставалось в памяти узников, когда захлопывались двери глухих, без окон, составов?

Мы едем на другой вокзал – Гар де Сен Лазар, оттуда – к друзьям в Берне. Наши друзья живут в Берне уже 20 лет. Моя русская подруга там замужем за немцем, их дети родились во Франции. Старшая дочь родилась в России. Мы давно не виделись, и я представляю себе, как выросли младшие дети. Им 15 и 17 лет – они удивительно взрослые и красивые. Нине 15 лет, но она выглядит на пару лет старше. Нежное овальное лицо, миндальные карие глаза, длинные каштановые волосы. Тонкая фигурка в узких джинсах и светлой маечке. Денису 17 лет, он высокий, кудрявый и очень вежливый. Оба неплохо говорят по-русски, но французский для них – родной. Их отец – немец, но они не знают немецкого языка, никто в семье не стал их учить ему. Вместо этого детей учили музыке. Я думаю о том, что в этом есть некий вызов истории и невидимая связь с Дорой Брюдер. Ту не спасло французское гражданство. Этим дано два гражданства, два языка двух великих народов, восставших против нацизма. И не дан язык запятнавшей себя нации. Вместо этого им доступна музыка, рожденная в том числе и великой немецкий культурой.

Я дочитываю “Ночной дозор” на обратном пути в Саарбрюкен. Патрик Модиано так и не узнал всех подробностей последних недель Доры Брюдер. Остался секрет, недоступный никому: ни мучителям-немцам, ни писателю-французу. Кем же была она – просто строптивой девчонкой или молчаливым бунтарем? Писатель по-прежнему слышит её шаги то в одном, то в другом районе Парижа. А я вспоминаю нежное лицо Нины – французской девочки с немецкой фамилией и русской кровью в жилах. Как сложится её судьба? Как разыграется её генетическая карта? Мне бы хотелось не потерять её из виду, присутствовать в её жизни… Хотя я пока не знаю, зачем.

Университетские городки сродни курортным. И те, и другие живут от сезона до сезона. У обоих есть межсезонье и те, особые предвестники наступающего сезона, которые хорошо знакомы их жителям. Так в приморских городках вдруг оживают кафешки на набережной, и в них усаживается первый залетный гость с книгой на иностранном языке.

Вот и в Лунде все еще межсезонье, но уже есть первые намеки на то, что сезон не за горами. Его главные участники – студенты и профессора – еще не появились в открытую, но отдельные их представители, маскируясь под местных жителей, уже пробираются по пустым, мощеным улочкам. Молодой профессор в темных очках и невозможно застиранных шортах волочёт сумку на колесиках и устало машет знакомому владельцу кафе: Все, я спать! Попозже зайду. А в этом самом кафе сидит лекторша в спортивной майке и балахонистых брюках на босу ногу и наслаждается своим латте после удачного занятия йогой. Профессор и лекторша нарочито рассеяны или просто еще существуют вне сезона, и поэтому никто из них не приветствует коллегу, лишь только проводит взглядом под темными очками. Ах, успеется! Позвольте мне посидеть неузнанным!

А вот и намеки на первых студентов. Веселая компания англоязычных молодых людей щебечет в том же кафе, низко склонившись над картой Лунда. Лекторша за соседним столиком поворачивает голову в их сторону и украдкой наблюдает. Никогда ведь не знаешь, где встретить своих будущих студентов. Но эти, похоже, еще не ее! Те приедут через неделю, а то и позже.

Тогда проснется застывшее в летней коме здание экономической школы, наполнится голосами аула, замелькают удивленные новизной, немного растерянные юные лица. Профессор сменит шорты на модно помятую белую рубашку и черные джинсы, с неизменным Ray Ban на носу. Пострижется и побреется. Лекторша оденет высокие каблуки и французское платье в горошек. Уложит волосы. Они, конечно, тут же встретятся в коридоре на своем этаже и, наконец, поприветствуют друг друга. Теперь пора! Ну как было лето?

И опять начнется сезон – с его наполненными глазами и ноутбуками, взлетающими ввысь аудиториями, бессменными PPT и неизвестно куда утекающем временем, поздними ланчами и обсуждением экзаменационных работ за неиссякаемым кофе. И профессора, как заправские гиды, будут пересчитывать и выкликать своих студентов, развлекать их, как приморские клоуны, и стращать, как спасатели диких купальщиков. Все пойдет по сценарию курортного городка, и достигнет своего апогея, когда и те и другие, истощенные науками, как курортники солнцем, не попрячутся по своим зимним норкам. И так до следующего сезона.

В тот день дул ветер с моря, по небу летели рваные облака – погода менялась. Море волновалось: еще издалека были видны белые барашки волн, вздыбивших лазурную гладь и разделивших ее нежную палитру на запыленный изумруд во всю ширь волн, глубокий аквамарин вдалеке у горизонта и молочный коктейль прибоя. Отдыхающих уже сдуло, зонты сиротливо схлопнули крылья и дрожали на ветру. Оставшиеся на пляже кутались в полотенца и кофты под навесами кафе либо гуляли по набережной. Я пыталась плыть вдоль берега, все время проверяя ногами дно – не унесло ли меня течением в глубину. На берегу вывесили красные флажки, и молодые загорелые парни в красным футболках с надписью salvataggio с нескрываемым интересом следили за моими перемещениями в воде, вероятно, прикидывая, когда им бросаться меня спасать.

К шести вечера облака окончательно укрепили свои позиции, взяв на абордаж главный бастион долины – Гран Сассо. Они наползли с другой стороны хребта, навалились своей тяжелой молочной массой на горы, залепили их скалистые вершины и залегли как густой сладкий крем на торте. Солнце на какие-то полчаса расцветило облака, впрыснув яичного белка и жженного сахара в их белесые очертания, но вечер упорно брал свое. Вот солнце уже окончательно покинуло горную гряду, завалившись за море, а облака, вмиг поблекшие и тяжелые, так и остались лежать сырой, липкой массой на остывших горах.

А ветер тем временем разгулялся не на шутку. Он метался по долине, как разбойник по деревне. То там, то тут гнул гордые сосны, трепал оливы, звякал засовами незакрытых дверей, дребезжал стеклами распахнутых окон, колотил в деревянные створки ставень. Тюлевая занавеска в окне ожила и возомнила себя невестой ветра – распустила фату, раздулась и взлетела чуть-ли не на самую крышу. Пришлось насильно возвращать беглянку домой и запирать ставни.

Стрелки электронных часов показывали 10:05, и она начала нервничать. Встреча была назначена на 11 утра, а она все еще в нерешительности стояла на рыночной площади в Лунде, прикидывая, что ей лучше купить – пару картонок свежей клубники или букет роз. В кошельке как назло не было наличных и, мысленно чертыхнувшись – ну почему денег всегда нет, когда торопишься? – она перекатилась на велосипеде к цветочному магазину напротив. Магазин только что открылся, и у кассы стояла первая покупательница с огромным букетом, видимо заказанным заранее. Раскидистый и пышный – алые гвоздики, розы желтых тонов, обрамлённые зелеными опахалами папоротника – он цвел, как клумба посреди прилавка.

Вероятно на свадьбу, – подумала она и, взглянув краем глаза на пожилую посетительницу, стала высматривать подходящий букет для себя. Немного поколдовала над разноцветьем свежесрезанных роз в ведерках, прикидывая в голове – белые? Нет, слишком уж торжественно. Красные? Не в тему! Да, персиковые, с розоватыми лепестками! Нарядные и веселые розочки сразу подняли ей настроение, и она весело подозвала продавщицу – пожалуйста, вот эти, и если можно, заверните еще и вот этого белого мишку! Она обожала плюшевых зверей и поэтому была уверена, что мягкая зверюшка – это как раз то, что надо.

Пока продавщица старательно усаживала мишку между ее роз, она еще раз взглянула на пожилую даму с букетом. Та уже рассчиталась и говорила по телефону с кем-то, поджидавшим ее на стоянке. Ей вдруг очень захотелось сказать этой незнакомой женщине что-то хорошее, просто так, ведь такой солнечный день на дворе – лето, цветы!

– Какой красивый букет! Это на свадьбу, наверное? – с улыбкой спросила она, взглянув прямо в глаза этой незнакомой женщине. У той как-то странно дернулось лицо, а взгляд стал жестким. На похороны, – спокойно ответила женщина и, подхватив букет, быстро пошла к выходу.

Ей стало одновременно и жарко, и холодно, и очень стыдно за свой нелепый вопрос – ну где, скажите на милость, моя интуиция? Расплатившись и погрузив букет в корзинку велосипеда, она изо всех сил погнала его к ближайшей остановке автобуса в Мальмо. Стрелки часов уже доползли до 10:20, и она понимала, что теперь уже точно опоздает. Кое-как заткнула велосипед в парковку и, доставая на ходу карточку, побежала к остановке, моля бога об автобусе. Радостно вздохнула, увидев желтый силуэт автобуса, выползающего из-за поворота и, вскочив на подножку, отметила про себя, что, если и опоздает, то не так сильно, как думала.

Автобус уже вовсю мчал по шоссе, и быстро проплывали поля со свежими всходами – лето только что перевалило за половину, и ярко-желтый, праздничный рапс уже уступил место невзрачно-зеленым корнеплодам. Солнце то и дело выглядывало из-за причудливых облаков, рассевшихся овечьим стадом по чисто-вымытому небу. Эти небесные овечки сидели так мирно и спокойно, что ее утреннее волнение почти улеглось. Она ехала к одной своей давней и очень хорошей знакомой и собиралась провести с ней весь этот день. Она даже отменила все планы на этот вечер, сказав утром мужу – приеду, когда приеду. Не жди меня с ужином.

На самом деле к этой знакомой она должна была заехать еще месяц тому назад, но все как-то не складывалось. Шейна все время уверяла ее, что днем приезжать не надо – все в порядке, а вечерами подруга или устала, или занята с детьми, или у нее другие гости. Общительная, с массой друзей Шейна почти никогда не бывала одна и, несмотря на то, что муж работал в тысячах километров от дома – в Новой Зеландии – никогда не падала духом. А в нынешнем ее состоянии это было бы более, чем естественно.

Она торопливо шла по благоухающей жасмином аллее к дому Шейны и высматривала ее Шкоду в череде аккуратно припаркованных вдоль дороги машин. Представляла себе, как они через пару часов поедут в госпиталь и…мелко трусила, что никогда еще не водила эту марку. Остановилась на минутку перед дверью дома, позвонила в низко-сидящий звонок и стала вслушиваться в шаги за дверью. Там пробежали быстрые босые ноги, одним махом распахнулась дверь, и радостное лицо в нежно-голубой чалме под цвет васильковых глаз так и засияло в проеме.

Шалом, моя дорогая! – она нежно обняла и прижала к себе подругу, как обнимают дорогого ребенка после долгой разлуки. Как мы давно не виделись! – воскликнули они хором, и обе засмеялись такому единодушию. Она еще раз вгляделась в лицо Шейны – немного усталое, чуть осунувшееся, но такое красивое и светлое! Вздохнула с облегчением. Выбритый затылок нежно белел под складками материи. Тебе так идет эта чалма! – воскликнула она! Ну ты прямо восточная женщина!

Шейна улыбнулась такой знакомой, словно подсвеченной изнутри, улыбкой. Я и есть восточная женщина, моя дорогая! – сказала она и потянула ее на кухню, на ходу разворачивая букет. Тонкие быстрые пальцы с шумом разорвали упаковку и добрались до мягкого подарка.

– Ой какая прелесть! Ну смотри, Гал, что мне принесла Лиля! – радостно воскликнула она с букетом в одной и мишкой в другой, воздетой к небу рукой. Гал – долговязый, кудрявый юноша – вежливо кивнул им и, тотчас сняв с головы наушники, внимательно и любовно взглянул на мать. Оставил свою компьютерную игру и, покрутив в руке мишку, спросил – Ну, какие у вас планы?

Лиля заметила про себя, как вытянулся и повзрослел Гал за тот месяц с небольшим, который они не виделись. Гал – старший сын Шейны – умница, драгоценная душа, терпеливый, заботливый, весь в мать. А еще есть Нир – младший – хулиган, упрямец, даже злючка, весь в мужа. Моя награда и мой крест, – так обычно говорит про них Шейна. Ради них она обязательно должна поправиться.

Шейна уже поставила розы в хрустальную вазочку, включила чайник и, открыв холодильник, скороговоркой перечисляла дела на утро: – Так сейчас мы с Лилей будем есть ланч, вот этот пирог с брокколи и чесноком, очень полезный, и салат – все экологическое. У нас целый час на все про все! Мы еще и кофе попьем в свое удовольствие. В час дня мы должны быть в госпитале. Лиля, дорогая, напомни мне про это лекарство, надо принять его ровно в 12, слышишь? Я всегда забываю! Да, и надо не забыть вернуть эти вот ампулы, они в холодильнике. Это для повышения иммунитета, остались лишние, не пропадать же? Они поменяли мне лекарство после того ужасного случая, ну я тебе говорила, помнишь? Господи, что-то я сегодня нервничаю! Ты знаешь, вот сегодня я почему-то боюсь……

Лиля все так и стояла посреди кухни, комкая в руках упаковку от цветов, и, словно очнувшись от сна, горячо обняла подругу. – Все будет хорошо! Не бойся! Я буду с тобой все время! И потом…… больше этого не случится, они же поменяли лекарство! – она старалась говорить громко и уверенно, но слова вязли во рту, как липкие леденцы. Но на удивление, Шейна слушала ее и, как казалось, даже верила ее словам.

Неделю назад Шейна позвонила ей по телефону и сбивающимся голосом, мешая шведский с английским, рассказала как она целый день названивала своему врачу, чтобы рассказать о сильнейшей аллергии, которая накануне покрыла проказой ее пальцы, шею, грудь, как эта краснота зудела и ползла вниз по ее телу. Как три раза ей отвечали, что врач занят и как в конце концов она в сердцах бросила трубку. Как ей стало тяжело дышать и они с мужем (он был, к счастью, на побывке дома) помчались в госпиталь. Как она тяжело приземлилась на стул в кабинете дежурного врача, и как закрутилась и отступила перед ее глазами комната. Как ее трясло два битых часа, и пятеро сестер с трудом удерживали ее на кровати под капельницей. Это был аллергический приступ, реакция на один из тех ядов, которые врачи уже 2 месяца вливали в ее тело.

Как нежное тело Шейны перенесло все остальные яды, было для Лили совершенно непостижимо. Как эти монстры еще полностью не отравили ее? Сердце так и зашлось от злости и беспомощности, которые она всегда испытывала, читая о раке и традиционном способе его лечения. Лечения! – горько усмехнулась она про себя. Как можно лечить препаратами, на которых прямо написано – канцероген? Как может несчастный организм справляться с пятью ядами и десятью противоядиями, которыми пичкают Шейну уже 2 битых месяца? Но все это она обычно прокручивала в голове молча, зная, что Шейна твердо решила пройти все до конца, веря в успех, как верила в избранность своего народа.

– Если бы это случилось со мной, я отказалась бы от всей этой адской химии. Уехала бы в институт Герше, села бы на щелочную диету! – в очередной раз подумала она, но холодок сомнения уже поднимался откуда-то из груди и полз вверх к гортани. И какой-то ехидный голос в ее голове спрашивал – Ну уж? Ишь, какие мы смелые! Она тряхнула головой, чтобы отогнать навязчивые мысли и пошла за чашками и печеньем в кухню.

Шейна уже разогрела и разложила по тарелкам пирог, одновременно скипятив воду на кофе, достала соевое молоко из холодильника. Она уже успела сменить свою голубую чалму на темно-русый парик. Густые, до плеч волосы были очень похожи на ее собственные, только чуть отливали искусственным глянцем. Нанесла макияж. Грустно пошутила – У меня же брови и ресницы повылезли! Надо же! А Лиля и не заметила. Подруга всегда была для нее образцом женственности и элегантности.

Кофе они пили уже на ходу. Как-то молниеносно собрались и, быстро попрощавшись с Нилом, вышли на улицу. Пахнуло свежестью листвы и пряными ароматами сада, щедро залитого солнцем и зовущего остаться, но они торопились к машине. Шейна вела туда, она повезет их обратно. Покрутили по городу и затормозили у входа в онкологическое отделение. Запарковались и, стараясь не всматриваться в лица входящих и выходящих пациентов и сопровождающих их родственников, прошли по фойе до лифта. Нажали нужный этаж и через пару секунд оказались в приемной. Приветливые медсестры сновали туда-сюда с пластиковыми пакетиками в руках.

– Пахнет как в зубной поликлинике, – подумала Лиля и бросила быстрый взгляд вокруг. Сидящие в коридоре и лежащие в палатах пациенты были явно не зубные страдальцы. Почти все были подсоединены тонкими пластиковыми трубочками к пакетикам, укрепленным на высоких штативах. Они отчего-то напомнили ей племя аборигенов из фильма Аватар – те подпитывались силой от древа жизни через свои волоски-капилляры. Но тут было не древо Жизни, а как раз, с точностью наоборот: Нечто эту жизнь уничтожающее. Химический спрут о тысячах голов.

Шейна по-будничному поздоровалась с медсестрой, как будто забежала просто так – навестить. Та глянула в журнал и отвела их в палату, к регулируемой кровати с пустым штативом сбоку. Ненавязчиво предложила Лиле стул для посетителей и, обменявшись парой фраз с Шейной, исчезла на секунду, чтобы вновь появиться в ярко-желтом халате, в перчатках и с полным штативом на колесиках. На нем висели три пакетика с жидкостями: прозрачный – солевой раствор, ярко-розовый и голубоватый – те самые, канцерогенные лекарства. Этого медсестра, конечно, не сказала, но весь ее наряд красноречиво подтверждал – осторожно, яд! Интересно, задумывается ли эта медсестра о том, что она по сути травит своих пациентов? Или она тоже свято верит в свою эскулапскую истину?

Боже, как много этого яда! – Лиля старалась не смотреть ни на содержимое пакетиков, ни на то, как медсестра подсоединяет трубки к вживленной под кожу игле на руке Шейны. Но не смогла скрыть тот животный ужас, который в миг переполнил все ее существо и закапал из глаз немыми слезами. Шейна все заметила, все поняла и с улыбкой протянула подруге свободную руку – ну, ну не бойся! Это не больно! Мне не больно! Правда!

Господи, ну что я за размазня? – подумала Лиля в сердцах, через силу улыбнулась, подвинула свой стул поближе к кровати и взяла Шейну за руку. Ее рука, с пульсирующими жилками вен на запястье, была успокоительно теплой. Лиля опять взглянула вверх на трубки, по одной из которых неуклонно ползла вниз, капала и вливалась в ту, другую руку розовая жидкость и смиренно вздохнула. Как будто дала себя уговорить не возмущаться и вытерпеть это зрелище до конца.

Потом опять приходила медсестра и меняла пакетики, подключала их по очереди и уходила. Шейна задремала, устало откинувшись на подушку, а она сидела и поглядывала то на висячие на стене часы, то на пожилого пациента в глубине палаты, у окна. Поджарый мужчина лет шестидесяти, совсем не болезненного вида, с трубкой, идущей куда-то под лопатку, сидел поперек кровати и читал газету. Его жена, на вид того же возраста, разгадывала кроссворд, уютно устроившись рядом с ним, в кресле. Все было до странного буднично. Ни цветов, ни конфет, ни даже чашки с чаем. Если бы не эта трубка и штатив, то можно было бы подумать, что это пара пенсионеров убивает свободное до ужина время где-нибудь в загородном пансионате.

– Вот так и та дама из цветочного магазина сидела и решала кроссворды у постели своего мужа, – подумала Лиля. – Сидела и думала, что досидится до чего-то путного. А он взял и умер. И тогда настало время для нарядного букета-клумбы. Такого красивого, что годился бы и на свадьбу. То есть по сути, и похороны, и свадьбы – это значительные события, прерывающие будничный ход жизни, и по этим случаям люди заказывают в магазинах цветущие клумбы. Цветы особенные подбирают, о стиле беспокоятся, денег не жалеют. А болезнь, даже такая, как рак – буднична. Недаром ведь так невозмутимо спокойны все присутствующие: и пациенты, и врачи.

Лиля еще раз взглянула в лицо вошедшей к пожилой паре медсестре, проверявшей их трубочки. Казалось, что она совершала вполне естественную и очень рутинную процедуру, ну, скажем, как температуру мерять. И эта обыденность не была ни в коей мере зловещей, как бы Лиле этого хотелось. Обыденность даже не была обреченной. Она была никакой. Фактом жизни. Строчкой в журнале. Датой в календаре. Дежурством медсестры. Ее – Лилиным – собственным прогулянным рабочим днем.

Шейна тем временем проснулась и окликнула подругу. Последний пакетик докапывал свои последние миллилитры – процедура завершилась. Медсестра с явным удовольствием отсоединила Шейну от иглы и трубок и, вручив ей пакетики с новой дозой лекарств и листочек с датами их приема, сказала – ну, на сегодня все! Ты молодец! Шейна устало заулыбалась, и заторопилась в туалет привести себя в порядок.

Медсестра тем временем сняла свое желтое одеяние и перчатки, и Лиля рассмотрела табличку с именем на ее халате. Роза – еврейское имя! Медсестра заметила ее любопытный взгляд и вдруг негромко сказала – я тоже еврейка, как и Шейна. Ты знаешь что значит имя Шейна? Это значит – красивая, прекрасная! Она – прекрасный человек, твоя подруга! Улыбнулась каким-то своим мыслям и вышла из палаты.

Взявшись за руки, Шейна и Лиля неспешно пошли к лифту, дружески помахали на прощание медсестрам и встречным пациентам, спустились в фойе и направились к машине. Лиля спокойно села за руль и, немного поерзав креслом, тронулась с места. Оживленная Шейна объясняла ей, как ехать домой: жестикулировала, смеялась. Казалось, ей совершенно необходимо было выговориться после двухчасового молчания.

А Лиля молчала и сосредоточенно вела машину, крутя в голове все ту же мысль, – Все обыденно. Болезнь, даже рак, – обыденна. Она просто наступает и с ней надо жить. Вот так, как Шейна и как тот старик в палате. И еще, – думалось ей, – мы болеем так же, как и живем. Вот Шейна не ноет, не плачет, никого ни в чем не винит, радуется каждому дню, радуется мне, этим эскулапам, даже химиотерапии, потому что верит. Во что она верит? Верит, что все не напрасно. Тяжело, но не напрасно. Она и здоровая была такой – удивительно сильной и смелой женщиной, а теперь и подавно! А как я болею? – подумала она. – Наверное так же, как и живу. Зацикливаюсь на себе, фанатею. Скулю. Очень хочу поправиться. Хочу, чтобы меня жалели. И еще… я боюсь заболеть. Страшно боюсь этого окаянного Рака.

Но вот сегодня, будучи бок о бок с раком, она вдруг перестала его бояться. Наверное, если он и случится с ней, это тоже будет часть ее жизни. И надо будет смотреть ему в лицо. Как это делает Шейна – ее прекрасная и мужественная подруга. Как тот тихий старик и его немногословная медсестра. И еще, – подумалось вдруг ей, – та женщина в магазине, наверное, вовсе не осуждающе на меня посмотрела, а просто хотела меня подбодрить. Она хотела сказать, – Болезнь и смерть – это важная часть нашей жизни, и ты тоже пройдешь через эти ее стадии. Просто не надо бояться. Надо только верить, что все не напрасно.

Внизу смачно хлопнула дверь, но она едва повела ухом. Широко и сладко зевнула, потянулась и легко спрыгнула с кровати. Не торопясь, пошла в прихожую к входной двери и села в ожидании.

Дверь открылась знакомым ей металлическим лязгом, и в проеме света возник черный рюкзак, в котором обычно носили мокрую одежду, и шелестящая сумка с чем-то невкусным, а возвышалась над всем этим огромная и теплая хозяйка.

Хозяйка, как обычно, торопливо вошла в прихожую и радостно окликнула кошку – ну как ты, моя сладенькая? И прибавила – Куся, Муся! Кошка на это никак не прореагировала, потому что, во-первых, звали ее не Куся-Муся, а Иза, и даже не Иза, а Изадорабелла. Во-вторых, хозяйка давным-давно должна была вернуться и пора ей напомнить, что ее основная задача – быть дома с кошкой. В-третьих, кошка хотела выскочить на площадку и немножко побегать по лестнице.

Если честно, то кошка побаивалась лестницы, но любила соскакивать со ступеньки на ступеньку и рассматривать стоящие внизу черные спящие страшилища – велосипеды. Велосипедов она тоже боялась, как и других жильцов лестницы, и поэтому выбирала момент, когда на лестнице было совсем тихо. Лестница напоминала ей о других, сладко пахнущих маминой шерстью, ступеньках огромного светлого дома с множеством сестер и братьев.

Выход на лестницу служил дополнительным напоминанием хозяйке, что кошка всегда должна быть в центре внимания. Пусть поволнуется как я тут одна с велосипедами. Хозяйка словно читала кошкины мысли и возникла в проеме уже в знакомо пахнущей одежде. Она сразу же заволновалась, что велосипеды сейчас атакуют кошку и строго сказала: Иди домой, Иза !

Кошка немного подождала пока хозяйка сделает несколько шагов в сторону лестницы и шмыгнула в дом у нее под ногами. Пробежала по коридору и уселась на входе в гостиную, чтобы хозяйка ее хорошо видела. Хозяйка же зачем-то пошла в кухню, куда кошке совершенно не хотелось, потому что она была сыта.

Кошка сделала вид, что она – прекрасное изваяние, уселась и красиво обвила передние лапы своим пушистым серебристым хвостом. Она очень гордилась своим хвостом и всегда хорошенько распушивала его перед тем, как разложить веером. Изваяние красноречиво говорило хозяйке, что кошка скорее окаменеет, чем пойдет в кухню.

Хозяйка была явно поражена этим видением, так как она сразу воскликнула – ну какая ты у меня умница!

Кошка ответила длинным, на низких тонам, несколько утробным мяу, переходящим в чревовещание. Хозяйка сразу все поняла и пошла в гостиную. Изваяние тут же превратилось обратно в кошку и побежало впереди хозяйки к заветному низкому столику, где лежала синяя, с мягкими пальчиками, лапа, которую кошка очень любила, потому что та напоминала ей о маме.

Хозяйка взяла в руки лапу и опять позвала кошку, на это раз очень ласково – идем причешемся, моя сладенькая! Кошка подставила лапе морду и с удовольствием потерлась усатыми щечками о шершавые, как мамин язык, пальчики. Подставила свою беленькую головку с темной полоской в середине и блаженно зажмурила большие зеленые глаза в темной окантовке. Прижала уши. Мрррррр.

Ты моя сладенькая, гладенькая! – приговаривала хозяйка, уже распластав кошку и надраивая ей пушистый бок с коротким белым подшерстком и длинным серым волосом. Кошка тихо мурчала и от радости выпускала когти на передних лапках. Потом вдруг резко передумала причесываться и вскочила на лапы.

И так красивая! – подумала кошка и прыгнула на столик с большим черным экраном. Этот экран светился всеми цветами, когда домой возвращался хозяин, но сейчас его еще на было дома, и экран был черным, как комната, когда все спят. Кошка очень любила этот экран и даже зазывно мяукала около него, когда кто-нибудь был дома.

Черный экран всегда показывал ей белую кошку, очень напоминающую ее маму. Как сейчас!

А когда хозяин опускался на колени и щелкал под экраном пальцами, он начинал показывать ей летающие мячики, птичек и других кошек, иногда даже велосипеды.

Кошка, как и хозяин, считала, что экран – это самая важная вещь дома, конечно, после лапы. За это кошка уважала хозяина и солидарно сидела с ним перед экраном, когда хозяйки не было дома или когда хозяйка говорила, что экран уж слишком долго сегодня светился и пора сделать его черным. Тогда кошка обычно полностью просыпалась, потягивалась, пушила хвост и бежала показывать хозяйке дверь на балкон. Чтобы та не ошиблась, кошка крутилась вокруг своей оси и на одной ноте протяжно выла у двери.

Хозяйка, как правило, все правильно понимала и выпускала кошку, но почему-то грозила, что ненадолго, потому что всем уже пора спать. Опять спать? Кошка уже полностью выспалась. Теперь впереди были игры с мушками и листиками на полу балкона, ужин хрустящими мясными шариками и забеги по коридору с крутыми разворотами хвостом. Эти развороты у нее особенно хорошо получались, и кошка всегда оглашала их криками на высокой победной ноте.

В это время хозяйка с хозяином уже, свернувшись клубками, громко дышали в спальне, притворяясь спящими. Но кошка-то знала, что это игра, и никто не спит. Она даже на время прерывала свои забеги и топала к ним в спальню.

Вот именно – кошка даже не топала, а цокала! Это было ее удивительное, ни на кого не похожее качество. Хозяйка с хозяином всем рассказывали о том, что их кошка цокает копытами, как лошадь. Говорили всякие глупости, что-де у кошки разной длины лапы или длинные когти. На самом деле у нее просто была особая походка, как у ее дедушки! Кошка гарцевала как скакун! Звучало это так: тутук – тутук – тутук. Хозяйка обычно говорила – Вот туки наша притукала!

Кошка притукала в спальню и, чтобы убедиться, что никто случаем не заснул, несколько раз вопросительно мяукнула.

Она обычно так вопрошала, пока хозяйка не отвечала сонным голосом – ну, иди уже сюда! Тогда кошка, немного помедлив из вредности, вскакивала на кровать, аккуратно пробиралась по долине одеяла до островка хозяйкиной груди, взбиралась всеми четырьмя лапками, делала пару кругов вокруг своей оси и усаживалась так, чтобы хозяйке было удобно ее гладить.

Кошка спела хозяйке свою вечернюю песенку,  с чувством выполненного долга соскочила на пол и уцокала по своим ночным кошачьим делам.