Спешит ноябрь – мой скорый поезд в зиму,
Вагонных окон ослепляет свет,
И машинист над пультом горбит спину,
Мелькают дни, но остановки нет.
Спешит мой поезд и ноябрь в спину
Промозгло дует, ёжится с утра,
И новый день, короткий как вчера,
Из дому гонит, клонит, как рябину,
Раздетую до обнаженных рук,
Замёрзших пальцев, чёрных, как испуг.
Лишь дома свечи согревают вечер,
Наш сокровенный, драгоценный мир,
Твоя рука мои ласкает плечи
Под старым пледом, сношенным до дыр.
Побагровеет ещё рябина,
И желтизна мне застит глаза,
Как от ноябрьского скрыться сплина,
Разом ударив по тормозам?
И очутиться средь палых листьев,
И погрузиться в листвы поток,
Желтая звёздочка в тонкой кисти,
Осени поздней хмельной глоток.
Жизнь, как танец, ты мне обещал
Или просто почудилось это
В колыбели прошедшего лета
и в лагунах изрезанных скал?
Жизнь, как танец, подумала я –
Та давнишняя, просто мечтатель –
Будет музыка музыки ради,
Сильный ты и покорная я.
Но ворвался, все планы круша,
Властный танец, где нежно объятье,
Где так центростремительно платье,
Где друг друга так ищет душа.
Мы танцуем и, значит, живем!
Наши годы кружАтся, как вальсы,
Наши дни, как сплетенные пальцы,
Мы сильны пока вместе, вдвоём.
Так ли это? Ведь грустен мотив
Того нашего первого танго;
Но пока запечатана тайна,
Но пока не написан тот стих…
Уехали… гимнастика с утра,
гантели и на завтрак снова мюсли.
И дом пустой, и ланч уже невкусный
Без супа вечного – того же, что вчера.
Уехали…и опустел диван.
Подушки сиротливо в угол жмутся,
То там, то тут вдруг тапочки найдутся,
Картежный счёт, катушки барабан.
Забытое печенье на столе
Бесхозно, его участь безнадёжна,
И перспектива голода тревожна,
И возвращенье – маяком во мгле.
Я тапочки подальше уберу,
Печенье до поры от глаз укрою,
И на луну тихонечко завою,
И слезы не замечу поутру.
Море волнуется три,
Затихает – два
Расступается – раз!
Полный экстаз –
Соблазн, глас,
Боже, помилуй нас!
Моисей,
проведи нас опять!
Вспять пошли реки,
вспять…
Не на кого пенять,
Не удрать, не унять
Страха –
Вселенского краха.
Море волнуется три.
Восстань,
Возлюби,
Сотвори!
Слезы утри
С земли!
Отгорели костры
И смётает безжалостно ветер
Мои дни, точно пачки
Ещё ненаписанных строф.
До декабрьской жары
Долетим. Снова будем на свете
Мы одни. И солёного,
дикого берега зов.
Мы с тобой улетим.
Две большие усталые птицы.
Будет злиться Гольфстрим
и пучиной пугать океан.
Чтоб не сбиться с пути,
Чтоб в Антарктике не очутиться,
Мы возьмём с собой память
всех нами изведанных стран.
И в далёком краю
Мы расправим побитые крылья
И забудем на миг
черноту этих улиц пустых.
Я тебе пропою
Песню ветра под южною синью,
И родится мой стих
Из прибоя раскатов глухих.
Мама, мои стихи чересчур просты –
смыслы их, точно слезы, насквозь прозрачны,
буквы ложатся алгеброй на листы,
есть у меня ответ для любой задачи.
Я за стихами в сад на горе хожу,
листьями там шуршу – все брожу по кругу,
осень всё эту пряную сторожу,
Чтоб оголенных лип избежать испуга.
Доченька, как мне мИлы твои стихи!
И обнаженье я предпочту цветенью,
Чёрные кроны – твёрдой руки штрихи,
Их силуэт подобен стихотворенью.
А облетевших листьев густой дурман?
Просто ненужных слов мишура пустая…
Скоро отпляшет осень цветной канкан –
Ветви нагие строчками проступают.
Чем старше я, тем все слышнее звуки –
Негромкие, родные голоса
Из толстых запылившихся альбомов,
Под калькой, что сродни опавшим листьям.
Чем старше я, тем все моложе руки
Меня обнявшей мамы, небеса
Все выше и белее снег, и дОма
Все живы и звезда над елкой –
Высью.
Так высоко, так далеко и странно
Теперь вы поселились – молодыми,
Я к вам теперь все чаще поднимаюсь,
Чтобы рожденье весело отметить.
Ведь мне теперь так сладко и нежданно…
Спешу альбом свой завести – отныне
Я памятью прилежно занимаюсь,
Чтобы тебя, мой долгожданный, встретить.
У невысокой женщины
Моложавой для своего возраста
Глаза цвета спелого крыжовника,
Рыжеватые волосы.
У невысокой женщины
В квартире музей передвижников:
Сто пятьдесят картин, муж (один)
И шкафы книжные.
У невысокой женщины
Все пирожки с мясом, вся память
меня маленькой,
Все узелки, все огоньки во тьме,
всех сказок цветочек аленький.
К невысокой этой женщине
Мне бы приезжать почаще,
Но я учу брендам студентов
(И прочей ненужной лаже).
Ненужной ни мне, ни женщине,
В отчаянной безвременщине,
В которой успеть пытаемся,
Но больше все ждем да каемся.
Наш разговор теле-фонный
Сегодня с утра в планах;
Выход в эфир торжественно-тронный,
Отчаянный, как Сусанин.
Мы с тобой давно уже – теле
И полжизни уже – фоном,
Да и то, что держим в руке мы,
Уже трудно назвать телефоном.
Телепатия – в телескопы окон
Смотрим на те же звезды,
От этого всем немножечко легче,
Но если предмет серьезный…
Мы – машины на светофоре,
Где красный свет – облегчение,
Затаимся в своём оффшоре,
Нервно сгрызём печенье.
Время придвинув к ночи,
Станем эпистолярны,
Голосовые связки беречь, впрочем
Эти хрипы давно уже непопулярны…
Перенесем, отложим,
Засунем на дальнюю полку.
Верно, ещё сможем?
Месяц в ночи долькой.
nikastories 