Дни проходят, недели проходят и мы с тобой,

Пережившие вирус или страх от его тени,

Не читали Библию, но в экран вросли с головой

Вместе с миром всем, поставленным на колени.

Не ходили в гости, не пожимали рук.

Протирали руки спиртом и брали скальпель,

Чтобы сердце препарировать от разлук, от безумного интернета и джина в лампе.

Пережили как-то внезапно, очнувшись вдруг,

Обнаружили, что обмануты и природой,

Так спокойно и равнодушно сомкнувшей круг

Вокруг нас слепых и жалких, как Квазимодо.

Человек, поднимающийся по пескам,

Хочет увидеть море.

Здесь приметы его: и ветер, и чаек гам,

Он на что угодно с вами на то поспорит.

Человек, идущий к вершине дюны,

Знает – за ней простор.

Он уже музыкантом выверил струны,

Если скажете – нет, он ответит – вздор!

Только дюна обманчива со своей

Неевклидовой геометрией места,

Впереди миражами вода, но в ней

Проступает песок глянцевитым асбестом.

Человек прищуривает глаза,

Подключая шестое чувство,

Перед ним вода. Океан? Слеза?

Все стихийное безыскусно.

Ромашковый рай шёл на смену тюльпанам, июнь

травой- муравой застелил мне постель и прохлада

Манила меня в глубь лучами воспетого сада,

И, как никогда, одиночество было – лишь дунь –

Пыльцой от цветка, опадающим старым нарядом.

Безумство цветов обещало чистейшие краски,

Невидимый глазу певец брал все ноты на бис,

И полчище птиц так напоминало актрис,

Вовсю разошедшихся, скинувших гримы и маски,

И дружно сбежавших на улицу из-за кулис.

В архипелаге солнцем прогреты сосны,

В архипелаге ветром продуты скалы,

Здесь молодым жить-не тужить просто,

Но мне хотелось бы тут пожить старым.

Утром бы стал я черный пивать кофе,

И по старинке пальцем ловить ветер,

И без особых мыслей и философий

Шёл бы под вечер ставить свои сети.

Месяц бы светлою долькой скользил в бухте,

Рябь по воде бы волнами пробежала

И чтоб добраться до жизненной сути,

Я бы её закутывал в одеяло.

Я бы её лелеял и нежил днями,

Я бы её ночами в тиши баюкал,

Я бы, наверное, пренебрегал гостями,

Ждал бы лишь повзрослевшего (вдруг) внука.

‘Художник здесь изобразил глубокий обморок сирени.’ И. Мандельштам

Когда так обморочна сирень

И вишни сбрасывают одежды,

Я вспоминаю наш первый день

Мы влюблены. Мы в любви – невежды.

Город мой, тонущий в лепестках,

Руки, всё ищущие друг друга,

Вновь миражами дрожат в стихах

Те поцелуи в черте испуга.

Вечер гас, солнца последний луч –

Был это знак или просто счастье?

Жизни другой сокровенный ключ,

Май с этих пор лепестками застлан.