Каждый год во второй половине мая случается это чудо. Наши поля, которых в южной Швеции видимо-невидимо, преображаются, разгораются всеми оттенками зеленого и вспыхивают яркими, лимонно-желтыми лоскутами. С самолёта это особенно впечатляет, когда он перед посадкой в Копенгагене заходит пируэтом над южной оконечностью полуострова. Светящиеся в лучах заходящего солнца (если это вечер), многочисленные нарезы лимонного пирога так и притягивают, завораживают глаз. Каждый год я езжу мимо этих полей на машине, а иногда и на велосипеде, когда поля вдруг расцветают вблизи дома. Их магический свет сильнее солнечного. Более того, в плохую погоду они горят ещё ярче на контрасте с сизым небом. Издали поле кажется однородным, лишь тракторные колеи создают причудливый зелёный рисунок вокруг и вдоль, как некий магический замысел. Но подойдём ближе… и рисунок исчезнет, вся стройность замысла мгновенно разрушится, и мы окажемся среди обычных желтых цветков, ничем особенным кроме лимонного соцветия и сильного, темно-зеленого стебля не отличающимися от других, похожих растений, ну, например, зверобоя (мне кажется, он тоже желтый). Простенький такой – с десяток цветков, четыре маленьких крылатых лепестка, малюсенький пестик, как хоботок пчелки. Хотя нет, что-то остановит и заставит присесть на корточки перед гордым цветком. Да, его аромат, очень сильный, терпкий, проникающий через ноздри прямо в горло. Так пахнут очень приторные духи, пачули, мята? Запах манит вглубь поля и вот уже я стою в облаке, нет, в море этого запаха. Представьте, что чувствует человек, живущий в доме на середине такого поля! И что он видит в окне….такой человек может сказать – у меня опять пожелтело в глазах и это надолго. Да, но цветёт рапс всего пару-тройку недель в мае пока его не соберут и не отправят на переработку в масло. Знаменитое на всю Швецию рапсовое масло растёт у нас в Сконе.

Всё в розовой пене, все в розовой пене!

Нам солнце и ветер припудрили лица;

И тонет земля в ароматах сирени,

И снова нам дома с тобой не сидится .

Нам в поле бы дальнее, в сад бы зелёный!

Той зелени свежей, сквозной, акварельной

Вдохнуть каждой клеточкой – птицей из плена,

Из темных квартир в предрассветные трели.

Пусть ноги утонут в траве словно в море!

Не знаю какая стихия роднее,

Восход ли, закат ли – с природой не споря,

Рождаемся снова – сильнее, мудрее.

Весенний день. Изменчивое море.

Я нарисую – влажное на влажном;

Ты будешь терпеливо, без укора

Смотреть мне вслед, молчать о самом важном;

О том, как влажны трепетные руки,

Как влажен поцелуй – когда нежданный,

Как влажен ветер, что приносит море

Невидимое, но давно, как данность.

Как нежно влага напоит бумагу

Под кистью, как она проникнет в кожу,

Вселит покой в меня, в тебя – отвагу,

Как лист бумаги счастье подытожит.

Все окна нараспашку! Дай весне

Войти, зеленой нежностью окутав;

Мы долго тосковали. Нам вдвойне

Теперь давай сиреневую смуту!

Глаз жаждет голубых и синих мет

На небе, на земле и под ногами,

И этот долгий предвечерний свет

Одарит лица тонкими чертами.

Весна-художник и весна-поэт…

Все в русле её прихоти зеленой;

И вскоре зашумит могучей кроной

Мой старый дуб – приятель долгих лет;

И сад взорвется разноцветьем вслед.

Глаз выхватывает их издалека. Яркие огоньки-факелы на все ещё пожухлой, выцветшей, как старый ковёр, траве. Маленькие и гордые. Того цвета, которого нет в палитре, но смешайте кармин и индиго до того чистого и нежного оттенка. А если подойти поближе и посмотреть на них – дрожащих на апрельском ветру – сверху, то проглянет яичным желтком их сердцевина, темно-бардовым – стебель в нежном оперении остроугольных листьев. Как они пережили этот бесконечный снежный март, когда их едва заметные бледные тельца выглядывали, как измятые конфетные обертки, из-под снега? Уму непостижимо, но они выжили, чтобы отряхнувшись и оперившись, затрепетать, как сказочные колибри на все ещё пожухлой траве.

Ты говоришь – апрель? Не шутишь ли, родная?

Измучился прогноз надеждой сердце греть.

Вчера мела метель – от края и до края;

От холода невроз. Ну как тут не болеть?

Я говорю – апрель! С весной тебя, родная!

Мне ветер нашептал – в просвете сизых туч

Давно царит весна. Ты от зимы больная,

Но начался апрель. Он звонок и певуч.

Я знаю, что апрель! И ты узнаешь тоже

От утренних дроздов, от ручейков в лесу.

И музыкой капель нам зиму подытожит.

Уже полсотни дней я эту весть несу.

Мы встретились. Да, двадцать лет спустя…

Три сильно повзрослевших мушкетера.

Простили нелюбовь. Забыли споры.

Чтоб все закончить – с чистого листа.

Чтобы всё закончив, новое начать,

Кто знает, сколько нам ещё осталось?

Нам в жизни Той гулялось и смеялось,

Нам в жизни Этой весело опять.

Гигантских шахмат сдвинуты фигуры,

И партии отыграны уже,

И мы стоим на новом рубеже,

Со старой, чуть улучшенной натурой.

Но кто же знает зыбкие границы

Меж тем и этим, меж былым и той

Внезапной, под коростой вековой,

Необъяснимой нежности зарницей?

В тот день я не гасила в доме свеч;

Шёл снег – он засыпал дома, пространства,

Он намекал на неизбежность странствий,

Он легок был, как быстротечность встреч.

Снег шёл и шёл. Уже не видно стало

Ни улицы, ни дома, ни двора;

Все поглотила легкая игра

Весёлых хлопьев, павших одеялом.

Был резок глазу этот белый цвет

Он броуновский вихрем в окна рвался;

И тем, кто от него уйти пытался,

Он отвечал так откровенно – нет.

Он сбил все мысли, перепутал планы,

Он был велик, он все околдовал.

Был долог день. Когда же вечер пал,

Светился снег подлунною нирваной.