Маме

Я приближаюсь к сороковому 

Дню без тебя. Растеряла слова.

Скорбною лентой прошиты основы,

Мелким шажком продвигаюсь. Едва.

Мелким шажком в такт весенней погоде

Видя как солнце творит чудеса,

Как распускает цветок на восходе

Синие крылья, на крыльях – роса.

Черных дерев обнаженные ветви,

Как ты любила. Нескоро листва.

Гнезда вороньи и шатки и ветхи,

Но так живучи! Не как я – едва.

После тебя не освоить пространство,

Ветры со всех сорока ветряков,

Будет сиротство навеки убранством 

Ближних дорог и вдали – маяком.

Тронуть души стихом,

Словом воздух зажечь,

Чтобы проникло тепло

Глубоко через речь.

Чтоб мембрана внутри

Зазвенела легко,

На меня не смотри,

Я лечу высоко.

Камнем падаю вниз –

За последней строфой,

Кожей чувствую бриз

И глазами покой.

Мне опять пережить,

Перечувствовать всё,

Долететь, долюбить,

Обнажив остриё

Всей тоски, всей любви –

Той, что стала судьбой,

Ты меня позови,

Чтоб осталась с тобой.

В Венеции дождь и в тумане почти невесомы

Базилики, площади, люди, гондолы, мосты,

Остаться в Венеции, выдумать сказку – я дома,

Я в улицах узких забуду, кто я и кто ты.

Не правда ли страшно? Но так притягательно тоже,

Январский туман и прогнозы высокой воды,

И звон колокольный так нежно проникнет под кожу

И вмиг отведет ощущение грядущей беды.

Грядущее зябко, оно – этот дождь бесконечный,

Оно – эти волны под днищем усталых гондол,

Венеция тонет и напоминает о вечном,

Но вод изумрудных покой на меня снизошел. 

Каждый день приезжала к морю. Каждый раз удивлялась – 

Как небесно вода светилась! Как солнце в ней отражалось!

Но бывало дробилось море, вставало дыбом

И в трех измерениях злилось, грозилось разливом.

Ложились на море тучи, душили свинцово,

И море казалось мне невыносимой оковой.

Но в редких просветах снова синело и лилось,

И верилось снова в высшую неба милость.

Мне нравится сиротство птичьих гнёзд

На этих чёрных обнажённых ветках.

Мне по душе стенания берёз

О том, что погибает всё, что ветхо.

О том, что серой низкой пеленой

Их душат облака в своих объятьях,

О том, что надо жить весной одной

И вновь растить немыслимые платья.

Мне по душе мой ветреный ландшафт,

Где даже поезда ветрам покорны,

И волн разгул, и мой раздутый шарф,

И то как берег отшлифуют волны.

Честна стихия яростью своей 

А после – тишиной неотличимой

От сна, небытия. Мне просто с ней

Собою быть – всесильной и ранимой.

Олени трутся белым боком

О мхи, и камень, и сосну.

Как дни проходят? Наши сроки

Наметаны на жизнь одну.

Трещат по швам – на нить живую

Все скроено. Горит огонь

И пламенем своим волнует,

В глазах и сердце отражён.

А вечером восходят звёзды

Иль может, мы восходим к ним?

Свой принимая звёздный образ, 

Мы молча любим и грустим.

В чернильной темноте – изгои –

Друг к другу сердцем прирастём,

Глубинного познав покоя,

Забудем страх и в ночь уйдём.

Туда, где зимний мех роняя, 

Жуя холодную кору,

Олени белым освещают 

Пока бесснежную пору.