Я вздохну глубоко….
Боль уйдет, страх уйдет.
И ушедших друзей, и ушедших любимых
Будет эхо звенеть в тишине – напролёт,
наотлёт, наотмашь, в красках ласково синих.
Станет сердце звучать
Той глубинной струной,
Что врачует и ласково, медленно лечит,
Нам оставшимся вместе дорогой одной
Остается идти – крест нести человечий.
С глаз спадает пелена,
Слеза высохнут враз
И зеленое царство из окон наградой
За всю боль и тоску в самый страшный мой час
Свет веселого рая цветущего сада.
«Остановите, вагоновожатый! Остановите, прошу, трамвай!» Николай Гумилев
Друзья уходят, как бы невзначай,
Последнего не разглашая слова,
Друзья выходят. Мой летит трамвай.
Полупустой и гулкий до озноба.
Трамвай летит и держатся пока
Оставшиеся, с кем и слов не надо,
Ты остаешься и с тобой легка
Дороги опьянившая прохлада.
Он набирает скорость, поворот,
Закладывает уши, стынет сердце,
О как замедлить этот дикий ход?
Как мне остановиться, оглядеться?
Смотри, цветами вытканный ковер,
Нагретый солнцем, толстый шмель разбужен,
И кот мурлычет. Тихий разговор
С тобой, последний мой и верный друже!
Не отводи печальных темных глаз,
И говори слова, которых жду я.
В мой самый страшный, одинокий час
Ты был со мной. Спасибо! Аллилуйя.
Все, что получается сказать
В эти дни так бледно и невнятно.
Дикие нарциссы, благодать
Голубых цветков. Цветные пятна.
Дома фотографии твои
Тут ты улыбаешься, хохочешь
Даже. За окном мелькают дни,
Наши разговоры все короче.
С добрым утром, мамочка, как там?
Есть покой? Есть смысл? Есть надежда?
Спи спокойно, мамочка! Предам
Прах земле – пусть шведской, но безбрежной.
С добрым утром снова…стала дочь
Грустною и тихой, и глубокой,
Как её печаль. Врачует ночь,
Призывая магов и пророков.
Маме
Я приближаюсь к сороковому
Дню без тебя. Растеряла слова.
Скорбною лентой прошиты основы,
Мелким шажком продвигаюсь. Едва.
Мелким шажком в такт весенней погоде
Видя как солнце творит чудеса,
Как распускает цветок на восходе
Синие крылья, на крыльях – роса.
Черных дерев обнаженные ветви,
Как ты любила. Нескоро листва.
Гнезда вороньи и шатки и ветхи,
Но так живучи! Не как я – едва.
После тебя не освоить пространство,
Ветры со всех сорока ветряков,
Будет сиротство навеки убранством
Ближних дорог и вдали – маяком.
Твои вещи и знакомый запах –
Теплых плеч и полных нежных рук,
Шаль, платок. Весь дом в молчанье замер,
Ожидая, что возникнешь вдруг
Из проема кухни, из гостиной,
Спустишься с картины на стене,
Но в календаре цепочкой длинной
Набегают дни – тебя в них нет.
Скоро месяц, скоро… Боже правый!
Лучших забирая и тебя,
Авва Отче! Где он – высший авва,
Что спасет, прощая и любя?
Нет человека, а часы его идут,
Но не его показывают время,
А может быть часы безбожно лгут?
И время было бременем?
Спит время…
Покоится под тяжестью минут,
Часов и дней, прожитых человеком,
И поднимать его тяжелый труд,
И лучше все оставить вместе с веком.
Что ж в безвременье канул человек,
Часы свои оставив в мире этом?
Или он стал вне времени, навек?
Художником навек? Навек поэтом?
Идут часы. Их стук необратим,
И невозможно приручить минуты,
Чтобы текли назад к рукам твоим,
У них есть высший смысл, свои маршруты.
Тронуть души стихом,
Словом воздух зажечь,
Чтобы проникло тепло
Глубоко через речь.
Чтоб мембрана внутри
Зазвенела легко,
На меня не смотри,
Я лечу высоко.
Камнем падаю вниз –
За последней строфой,
Кожей чувствую бриз
И глазами покой.
Мне опять пережить,
Перечувствовать всё,
Долететь, долюбить,
Обнажив остриё
Всей тоски, всей любви –
Той, что стала судьбой,
Ты меня позови,
Чтоб осталась с тобой.
В Венеции дождь и в тумане почти невесомы
Базилики, площади, люди, гондолы, мосты,
Остаться в Венеции, выдумать сказку – я дома,
Я в улицах узких забуду, кто я и кто ты.
Не правда ли страшно? Но так притягательно тоже,
Январский туман и прогнозы высокой воды,
И звон колокольный так нежно проникнет под кожу
И вмиг отведет ощущение грядущей беды.
Грядущее зябко, оно – этот дождь бесконечный,
Оно – эти волны под днищем усталых гондол,
Венеция тонет и напоминает о вечном,
Но вод изумрудных покой на меня снизошел.
Каждый день приезжала к морю. Каждый раз удивлялась –
Как небесно вода светилась! Как солнце в ней отражалось!
Но бывало дробилось море, вставало дыбом
И в трех измерениях злилось, грозилось разливом.
Ложились на море тучи, душили свинцово,
И море казалось мне невыносимой оковой.
Но в редких просветах снова синело и лилось,
И верилось снова в высшую неба милость.
Мне нравится сиротство птичьих гнёзд
На этих чёрных обнажённых ветках.
Мне по душе стенания берёз
О том, что погибает всё, что ветхо.
О том, что серой низкой пеленой
Их душат облака в своих объятьях,
О том, что надо жить весной одной
И вновь растить немыслимые платья.
Мне по душе мой ветреный ландшафт,
Где даже поезда ветрам покорны,
И волн разгул, и мой раздутый шарф,
И то как берег отшлифуют волны.
Честна стихия яростью своей
А после – тишиной неотличимой
От сна, небытия. Мне просто с ней
Собою быть – всесильной и ранимой.
nikastories 