Не споют под гитару
На стихи мои песен, не сложат куплеты;
В облаках не летаю!
Ну, а если летаю, то низенько где-то.

Не печальный романтик,
Раздувающий каждую искорку в пламя,
Я – весёлый прагматик,
Изучающий судьбы, и смысл – моё знамя!

Одинокою кошкой
Я по улицам утренним мирно гуляю,
Наблюдаю, как ложкой
Вы мешаете латте, email проверяя.

Как пузатый рабочий
Моет стёкла в салоне, где лектор стрижётся,
Как румын, хмурый с ночи,
Просит мелочь у входа, натужно смеётся.

Как ноябрь вечно-серый
Вдруг одарит лучом долгожданного солнца,
Как походкою смелой
Кто-то к милой спешит, как она улыбнётся.

Ежедневная проза
Этих будничных сцен приземлённо-прекрасна,
Жизнь не терпит наркоза,
В ней поэзия – всё, и ничто не напрасно

Не споют под гитару
На стихи мои песен, не сложат куплеты,
В облаках не летаю,
Ну, а если летаю, то низенько где-то!

Я выйду сегодня в дождь,
Я стану рокером быстрым!
Движенья точны, как нож,
И только в скорости смыслю.

Я в зал заветный войду…
Я стану маленьким Буддой
И откровенье найду
В таинственных позах мудрых.

Прочь с улицы серой в кафе!
Я стану французским поэтом,
Пусть бедным, но будут все
Рыдать над моим сонетом.

Пора вернуться за стол
Рабочий – я стану учёным:
Растрепанным, с бородой,
Науками увлечённым.

Но это ещё не всё!
Где туфли? Стану тангеро!
В турне отправлюсь в авто
И к публике выйду смело.

Вы спросите – что за бред?
Пора уж определиться!
Гоняешься, что есть свет,
Мелькают роли и лица.

На это отвечу я,
Как некогда Северянин:
За рамками бытия
Мне вечно держать экзамен!

Когда умирает любовь,
Становится холодно в доме,
И, кутаясь в шаль, в полудрёме,
Ты вздрогнешь, припомнив всё вновь.

Когда умирает любовь,
Настенные ходики в кухне
Пробьют не кукушкой уютной,
А уханьем тысячи сов.

Когда умирает любовь,
Слова в полосе отчужденья,
Как броуновское движенье,
Шьют шпагами наизготовь.

И если любовь умерла,
Сыграй же по ней панихиду!
В вине утопи грусть-обиду
И в траур одень зеркала.

Нет в жизни проезжих путей
К прощенью, нет стрелки к покою
Своей головою седою
Заплатишь за бурю страстей.

Послушай прощальный мотив!
Станцуй одинокое танго
Была бесконечная тайна
Любви, а остался надрыв.

Нанизываю строчки на канву,
Как бусинки, слова перебираю;
И ложечкой то сладкую халву,
То горький перец в тексты добавляю.

Так пишутся стихи или вот так?
Идёшь гулять, забыл зачем ты вышел;
Подумал о своём, замедлил шаг –
Промокший дрозд сидит на черной крыше.

Рябина – обедневшая вдова
Тихонько плачет о своём, о женском;
Кота скрывает буйная трава;
Да кот ли там с тигровым-то подшерстком?

Вот так и ходишь, радуясь своим
Находкам, никому не интересным;
Но ведь из сора и пустячных рифм
Растут стихи, а иногда и песни.

Снег идет в Стокгольме:
Первый, легкий, чистый….
На покатых крышах снова белизна.
Кутаются люди, пробегают быстро
По холодным скверам,
Ёжась ото сна.
Ты в окно посмотришь – там дрожат снежинки,
Через миг растаяют, их не удержать,
Чуть глаза поднимешь,
И с забытых снимков
Засмеется кто-то, позовет гулять;
Позовет скорее окунуться в зиму –
Только народилась, юностью чиста!
На снегу упавшем ты начертишь имя,
Начиная  зиму с чистого листа.

Настанет день, и я скажу: “Пора!
Ступай, живи, лети, моё творение!”
Ведь, если родилось стихотворение,
То змеем из далекого двора,
Запущенным отважною рукою,
Оно взлетит пронзительной строкою
И будет в синем небе до утра
Парить легко над нами и страною.

Странный свет был не похож на солнечный.
Это светили осенние листья. (К. Паустовский)

Жёлтый свет мне долго будет сниться;
В жёлтом цвете небо и земля,
Осень – растревоженная птица
Держит в клюве крохи октября.

Красоту упавшую так жалко,
Но сметает властная рука
Ворох встреч и кучу дум на свалку;
Жёлтый лист в лучах дрожит слегка.

Сад мой милый, ты горишь последним
Незабвенным, яростным огнём!
С первым снегом мы с тобой исчезнем,
С первым жаворонком расцветём.

Пять Ирин собрались как-то в доме одном;
Как же с вами мне быть?  – их хозяйка спросила,
Чаем ли напоить? Угостить ли вином?
И вообще я ведь только одну пригласила!

Они были скромны, но уселись за стол;
Наливай мне полнее – одна попросила;
А другая сказала – прости, не в укор,
Но ты, верно, о генах своих позабыла?

Ну а третья смотрела хозяйке в глаза;
Она в них прочитать её жизнь захотела,
А четвёртая молвила – вижу, слеза,
На ресницах твоих – ах, весна пролетела!

Ну а пятая просто сидела молчком,
Она тихо чему-то в душе улыбалась,
Ей хозяйка сказала – отныне мой дом
Освящен, и та пятая с нею осталась.