Дальше были хлопоты, которые всегда спасают раздавленных горем. Мы хоронили маму. Сначала кремировали в Германии, потом послали урну в Швецию и наконец, собравшись всей семьей, похоронили урну на старинном кладбище в Лунде. 

На прощании звучало Адажио Альбинони. Когда-то давным давно мама сказала мне, когда по радио передавали эту мелодию, что она хотела бы услышать её на своих похоронах. Тогда это прозвучало очень абстрактно – какие похороны? Кого? Она была еще молодой женщиной. Но я запомнила.

На кладбище под старым раскидистым кленом на маленьком треугольнике земли, рядом с прахом родителей мужа, перевезенных из Монтевидео, лежит камень и на нём написаны имя, отчество и фамилия русской женщины, художницы, моей мамы. На камне высечены палитра и кисточка. Красно-серый гранит с острова Готланд – это теперь мамино жилище. Здесь особенно красиво осенью, когда желтые листья выстилают землю сплошным ковром.

Я написала короткое прощальное письмо своей теперь уже бывшей – а бывают на самом деле бывшие? – подруге. Я написала, что я принимаю упреки и буду внимательнее и более осознанной с теми немногими друзьями, которые остались. Я поблагодарила её за смелость и пожелала ей счастья. В глубине души я хотела сбросить с себя этот камень. Или хотя бы сдвинуть…

Я вернулась в тишину своего дома на юго-востоке Швеции, недалеко от морского побережья. У меня, наконец, началась весна. Мой февраль, начавшийся в декабре, продлился 3 месяца, до маминых похорон. И сразу наступил май. Я вдруг заметила позеленевшие деревья и целое тюльпановое царство в своем саду. 

Над моим рабочим столом появился мамин портрет. Наш последний совместный вечер. Она сидит, пригорюнившись, и слабо улыбается. Родное усталое лицо, на шее подаренный жемчуг, одетый один раз. Она смотрит на меня и, мне кажется, очень мне сочувствует.

Над моей кроватью висят её янтарные бусы и одна нитка нежно зеленых нефритовых бус. Все её богатство. Даже бус тебе не оставили – хочется мне сказать. 

Я начала ездить на работу и, наконец, научилась не расстраиваться на вопрос – как дела?  То, что коллеги смеялись и говорили о будничных вещах, казалось странным, но уже не вызывало раздражения. Студенты писали дипломы и я на автомате читала и рецензировала тексты. Включалась какая-то программа автопилота. Друзья участливо справлялись обо мне и навещали. Я держалась. В конце концов, одна хорошая подруга сказала мне, что пора отпустить маму и жить. 

Отпустить маму и жить. Не сбросить с плеч камень, а открыть ладони бьющейся в них бабочке. Отпустить маму летать, как ей всегда хотелось. Без пудовых ног и лекарств. Дышать всем своим хрупким телом. Я представляла себе маму то порхающей бабочкой, то парящим высоко надо мной аистом, которого я накануне видела над озером, где я обычно купаюсь. Аист парил и кружил, как будто приветствовал меня.

Прошло еще полтора месяца. Я отпустила маму и живу сама. Я опять начала улыбаться и даже иногда смеяться. Я опять взялась за краски и написала этот текст. 

Этот текст о потере, самой большой потере каждого человека, но это еще и текст о жизни, которая течет через наших родителей и их родителей и предков, течет через нас, течет в наших детях и внуках. 

Эта общая жизненная сила, эта глубинная энергия поднимает нас после перенесенных испытаний, которые на самом деле – тоже жизнь.

Уходят родители, уходят друзья, но остаются те, с кем нас соединила любовь, те, кто помог нам взлететь или хотя бы подняться после падения. Те, кто в нас верит. Те, ради которых хочется жить. 

Мне стоил большого усилия простой клик мышкой, чтобы открыть её письмо. Вложенный файл – перечень упреков более практического толка. Это вложение я просмотрела спокойно и больше не перечитывала. Там было слишком много непонимания и культурных различий между нами и глубоко травмированным человеком – её мужем.

Само же письмо было очень тяжело читать и даже не потому, что обвинения в самолюбовании и нарциссизме казались мне неоправданными, а как раз наоборот. Наша дружба – искренняя и многогранная – стала все больше и больше моим монологом и её молчаливым слушанием меня. Она стала моим зеркалом – это ее слова. Мои новые стихи, мои книги, которые она везет из Питера в ущерб своим собственным вещам, мои поездки на конференции, мои каникулы на море в собственном доме в Италии. Всем этим я делилась искренне и радостно, потому что от этого было хорошо мне. И автоматически, как я считала, и ей.  Как ребенок, я выбалтывала все, что было у меня в голове и на языке – и радости, и печали, ожидая немедленной реакции.

Реакция была всегда, но в последние месяцы все более запоздалая по времени и часто односложная: Я рада за тебя. 

Все мои радости и даже горести были откровенным диссонансом её малособытийной жизни с массой ограничений, о которых я отлично знала. Сопереживала. Но тем не менее…

У каждого из нас есть желание самоутверждения и ощущения своей значимости – как личности, как творческой личности, как человека. Значит ли это, что друзья становятся средством к этой цели и перестают быть самоцелью? Когда и как происходит эта подмена. А как же императив Канта – никогда не используй людей как средство к цели, только как цель.

Значит ли это, что необходимо пропускать свои чувства и мысли через некий фильтр, чтобы не ранить друга? Что тогда значит дружба, если ей нужен фильтр? Разве сама дружба не означает отсутствие фильтров и масок? Разве лицо друга и его голос не есть наше верное отражение? Разве дружба не означает прощение наших промахов? Прежде всего прощение? Получается, что её отражение меня долго обманывало или я не хотела видеть сигналов тревоги.

Я испугалась своего отражения в ее глазах. 

Потом была тишина. Молчание. Её последнее письмо повисло в моей почте как камень, который я была не в силах сдвинуть. Потеря к потере. Камень к камню. Я чувствовала себя окончательно раздавленной.

Мама умерла в 8:30 утра 20 февраля. Это был холодный зимний день. Накануне мы говорили по ватсапу и я ужаснулась её неподвижному лицу и пропавшему голосу. Она могла только шептать. За три дня до этого начался кашель, мучивший её по ночам. Не помогал даже морфин. Болей не было, но была жидкость в легких. 

Мы только что вернулись из Анси и я сразу взяла билет на самолет к маме. На 3 марта. Я все еще не была готова принять надвигающееся горе. 

20 февраля был солнечным, холодным и продувным днём. Ветер с моря остужал горячее лицо – я торопилась на поезд домой из спортзала. На мобильнике три пропущенных звонка от отчима. Перезваниваю и он отвечает – мамы не стало. Он едет домой из больницы, куда её отвезли ночью, когда ей стало плохо. Дали кислородную маску, поставили капельницу. И не пустили мужа к её постели. Реанимация в Германии. Пустили в 8:30. 

Вдавленная в диван обрушившимся горем, я через слезы донесла известия до мужа. Потом началась какая-то бешеная полоса практических приготовлений к похоронам. Казалось, что и отчим и все мы боялись упасть в бездну отчаяния и горя, которое было таким огромным, что невозможно было представить себя наедине с ним. Мы отгородились от горя увязкой дат и выбором урны и венков, дней нашего прилета и отлета. Только вечером можно было спокойно поплакать на плече у мужа. 

В это же самое время, моя подруга писала мне свое прощальное письмо из Питера. Застигнутая врасплох болезнью собственной мамы и услышавшая все подробности нашей бесславной поездки к ней, она писала горькие строки: перечень всех наших очевидных и неочевидных фиаско, а самое главное, свою разочарованность во мне. Во мне – не долгой и верной подруге, каковой я себя считала, а любующейся собой и своей успешной жизнью нарциссической личностью под маской подруги. Так она чувствовала и воспринимала меня в последний год нашей дружбы. 

После маминого дня рождения и той страшной новости, хранителем которой стала я, начался мой период мучительной внутренней борьбы – ехать к маме сейчас или через пару недель ? Отменять все рабочие поездки и конференцию в Италии или нет? Ехать в гости к подруге во Францию или нет? 

Мы говорили с мамой по два раза каждый день. С утра я звонила на городской номер и вечером на мобильный отчима. Мама звучала хорошо, почти не жаловалась на плохое самочувствие, которое и на самом деле, улучшилось благодаря немецким лекарствам и уходу отчима.

К маме стали приходить люди из паллиативной службы. В начале мама не знала, что это значит. Потом загуглила и доверительно так поделилась со мной – ты знаешь что это значит? Я знала. 

Мама больше не выходила на улицу, ослабла и похудела. Гуляла с отчимом на балконе. Спала после завтрака и обеда. Жаловалась только на ноги – пудовые, не закинуть на кровать – и тугие компрессионные чулки. Отчим стал санитаром и коучем, но настроение у обоих было бодрое. Это настроение и усыпило мою бдительность. Вернее сказать, сердце давно знало, что дни сочтены, но…

Теперь я понимаю, что в глубине души я струсила. Сильная, волевая, всех строящая мама продолжала держать лицо и удар. А я позволила ей себя убаюкать и не поехала к ним ни в январе, ни в начале февраля. А вместо этого поехала к подруге во Францию. Вернее сказать поехала к друзьям и мужу этой самой подруги, у которой серьезно заболела мама в Питере. 

И тут то надо было слушать интуицию, громко кричащую – отменить поездку и лететь к своей маме! Я до сих пор не понимаю зачем я, мы с мужем полетели во Францию, где нас никто не ждал. Эта поездка стоила мне потерянной подруги и умершей без меня мамы.   

Зимой 2022 года мы поехали в наш дом в Италии. На холмах Абруццо, в средневековой деревне Форчелла, время шло медленно, за окном вставали в утренней дымке заснеженные вершины Гран Сассо, колокольный звон пронизывал стылый воздух. В Италии зимой был рай на земле. Война казалась нереально далёкой. В первый раз за этот злосчастный год дышалось легко. Мы гуляли по пустым широким пляжам, обедали в немногочисленных открытых ресторанчиках, общались с итальянскими друзьями. Я писала радостные стихи о нашем итальянском доме.

Мы вернёмся
Мы вернёмся в свой дом, чтоб узнать, как он тут поживал
Без хозяев-гостей, в тёмных ставнях, укрытый от солнца.
Мы поспешно зайдём и на кухне устроим аврал,
Без больших новостей, но с горами в высоком оконце.
Ты затопишь камин, я постель наверху постелю
И к нехитрому ужину с верхом наполню бокалы.
Нам не надо причин, чтобы с домом отплыть к январю,
Там глядишь – и весна:  это в нашу эпоху немало.
Будет стылая ночь над долиной и ломтик Луны,
Колокольный распев – Рождество, возрожденье, надежда.
Средь зелёных холмов бесконечно прекрасной страны
Каждый день проживать, как долина, светло и безбрежно.

Да, то Рождество 2022 года, казалось, сулило перемены к лучшему. Хотя, оглядываясь назад, ждать какого-то изменения в продолжающейся конфронтации было смешно и наивно. Зная историю нашей страны, всю эту военную машину, этот наш ржавый, инерционный, но если уж поехал — сметающий всё живое на своем пути паровоз, ждать можно было только худшего. Это худшее и продолжилось в виде первой годовщины войны и, как мы теперь в 2025 году знаем доподлинно, ещё двух долгих и выматывающих силы обеих стран лет войны.

Настала та печальная годовщина.

Год назад
Мы думали тогда, что мы умрём
От вируса. Так страшно одиноки.
Не умерли. Не все. Настали сроки
Пришла беда и постучалась в дом.
Пришла война. Не в шутку, не в кино,
И гаубицей выбило окно,
И разметала, медленно крутясь,
Всё, что жилось, любилось, пелось всласть.
Был год тоски и суетных надежд,
Был год лгунов крикливых и невежд,
Был год пророков, сбывшихся и нет
И воронья – приметы страшных лет.
Мы думали тогда, что мы умрём,
Но те, кто умирают, непричастны,
Бойцы последней и бессмертной касты
Империи, отправленной на слом.

Империя, отправленная на слом, была явным авторским преувеличением. Империя, хоть и скрипела по всем своим «западным швам», на слом не отправлялась. Как раз напротив, военная машина поднимала экономику. Несколько центральных регионов России обеспечивали рост этой самой экономики своими оружейными предприятиями, работающими в три смены. Зарплаты на этих предприятий росли и уже доходили до 200 тысяч в месяц. Контрактникам, идущим на фронт, платили огромные подъёмные, а их семьям – миллионы рублей за потерю кормильца. Так называемые «четвертая» и «третья» России — Дальний Восток, Калмыкия , Якутия –  искупали вину «второй» (города -миллионники) и особенно «первой» (Москва и Санкт Петербург). В этих «верхних россиях» успешные и благополучные россияне закрывали глаза на все происходящее с их страной. Раз они, столько раз бывшие в Европе и не только, вкусившие другой жизни, в которой они начали чувствовать себя уверенными и гордыми своей страной, закрывали глаза на то, что их страна стала чудовищем, изгоем, а их президент занял уверенное лидерство среди самых злостных из оставшихся диктаторов и персоной нон грата, то что можем сделать мы?

Мы, давно или недавно покинувшие эту самую страну из «черного списка» стран-агрессоров, как могли сохраняли свою идентичность — кто лучше, кто хуже, но все, кого я знаю, делали это сознательно. Мы писали стихи и публиковались в России пока могли; мы выступали со своими стихами в Мальмё и Праге; мы водили экскурсии для русскоязычных туристов в Праге и Стокгольме; мы проводили литературные вечера; мы учили детей и внуков, родившихся заграницей, русскому языку, мы читали им все наши любимые сказки. Зачем мы это делали и делаем по-прежнему, если наша русскость за пару лет окончательно превратилась в бельмо на глазу?

Когда началась война, моя подруга-поэтесса в Праге потеряла почти все свои частные уроки русского языка. Другая знакомая потеряла все свои экскурсии — россияне стали невыездными. В мой университет перестали приезжать российские ученые и студенты. В России трубили об отмене русской культуры на западе. Этого, конечно, не произошло. Количество русской культуры уменьшилось, но качество выросло, начиная с регулярных симфонических концертов с исполнением Чайковского, Стравинского, Шостаковича и кончая классическими русскими балетами в исполнении украинских балетных трупп. Фильмы русских режиссеров по-прежнему получают Золотые ветви в Каннах.

К чему это я всё пишу? К тому, что, как правильно сказал мой глубокоуважаемый друг и учитель Михаил Казиник, культура всегда выше политики. В самый разгар второй мировой войны, когда гитлеровская Германия ещё побеждала и советские войска ещё отступали, в Берлине в концертном зале филармонии собралось всё высшее руководство Вермахта во главе с Гитлером. Вместе со своими семьями они сидели и слушали концерт симфонический музыки под руководством известного дирижера еврейского происхождения. Играли не только Вагнера, но и Чайковского и других славянских композиторов. По рассказам очевидцев, Гитлер плакал, слушая Чайковского. В это же самое время в печах в Освенциме и других концлагерях сжигали евреев и славян. Как это возможно совместить в голове и не сойти с ума?

Путин — не Гитлер и Россия — не фашистская страна. И даже война с Украиной — это всё ещё региональный конфликт. А вот русская, даже не российская, а именно русская культура уже давно стала мировым наследием. Достоевский, Чехов, Толстой, Пушкин, Булгаков, Солженицын, Пастернак — список, естественно, неполный — занимают книжные полки думающих и читающих людей в Швеции, Германии, Франции, Англии, обеих Америк. И значит, мы с вами – носители этой культуры – именно сейчас на своих местах в своих новых странах, заменивших нам родину. Значит ли это, что этой родины у нас больше нет? Чтобы ответить на это вопрос, надо определиться с тем, что такое родина. Место рождения? Флаг и гимн? Президент? Традиционные ценности? Наша совместная история? Как видите, выбор большой и он за вами. Выберите то, что позволит вам остаться людьми, не расчеловечиться, не стать молчаливым свидетелем преступлений, совершенных во имя флага, гимна и выдуманного места в истории. Останьтесь с тем, что является вашей культурной матрицей, питающей всё то новое, ставшее вашим за годы жизни в других странах.

В июне 2023 года, в середине второго года войны, я, наконец, поехала в Питер. Повод был самый прагматичный — продажа последней из оставшихся квартир в Озёрках. Я приехала на одном из последних автобусов, ещё тогда курсирующих между Хельсинки и Санкт – Петербургом. Летний город, утопающий в зелени и белых ночах, опьянил и держал меня полупьяной всю эту неделю с небольшим. Я разбирала вещи в старой квартире, буквально припав на колени, перед всей свой жизнью, (буквально стоя на коленях перед собственной молодостью), переехавшей с Васильевского острова в Озёрки в начале 2000х годов. Вот что написалось тогда:

Мой город – встреча
Мой город родной и любимые люди,
Пусть с сердца короста спадёт!
Мы живы, мы вместе и значит – мы будем,
Вновь строчки пускаю в полёт.
Замолкшего голоса первые ноты
И высохших глаз слепота,
И паузы эти, и эти немоты,
Как броситься разом с моста.
Вернуться сюда…в эти старые стены
И солнцем прогретую пыль.
Я жизнь разбираю, припав на колено –
Свою немудрёную быль.

Встречи с родственниками и друзьями – теми немногими оставшимися и посвященными в мои дела – были прекрасны. Я жила этими воспоминаниями два последующих года. Продав квартиру каким-то невероятным образом или скорее благодаря невероятному участию этих самых друзей и родственников, я уезжала опустошённой и одновременно окрылённой. О войне мы почти не говорили. Мы о ней молчали и вздыхали, глядя друг другу в глаза. Каждый думал о своём. Им, моим друзьям и родным, был не менее тяжело. Они были внутри чудовища, которое они горячо любили и не хотели или не смогли покинуть. Да и чудовище было где-то над ними, внутри шла мирная и очень светлая летняя жизнь со всеми её красотами и удовольствиями.

Последний день
Последний день. Из синих кучевых
Летит давно обещанная влага,
Благословляя с миром. Стынет стих
На Питерском ветру, ведь я – бродяга
Опять – перекати поля, залив
И мелкую Маркизовую лужу,
Но нА сердце звучит один мотив,
В разбойные года, в лихую стужу
Один причал и якорь, и флагшток –
Кораблик и над ним парящий бог.

Вернувшись домой, я перестала писать о войне. Свою личную войну я пережила, перенесла на компьютер и спасла файл. Заархивировала и присвоила имя – Стихи о войне.

Я назвала это эссе: когда отъезд стал побегом? Я хочу ответить на этот вопрос. Никогда. Мой отъезд не стал побегом. Я уезжала из своего города и еще допутинской России, но я ни от кого и ни от чего не убегала. Я раздвинула свои горизонты и вылетела в форточку, открытую в Европу. Я вылетела со всем своим багажом, накопленным за 38 лет к моменту отъезда. Я стала человеком мира. И со мной вылетели моя 13-летняя тогда дочь, кот, меморабилия и все наши чаяния и мечты, разочарования и победы. Но то, что поддерживало и продолжает поддерживать меня в Швеции, – это мои корни и память.