Зимой 2022 года мы поехали в наш дом в Италии. На холмах Абруццо, в средневековой деревне Форчелла, время шло медленно, за окном вставали в утренней дымке заснеженные вершины Гран Сассо, колокольный звон пронизывал стылый воздух. В Италии зимой был рай на земле. Война казалась нереально далёкой. В первый раз за этот злосчастный год дышалось легко. Мы гуляли по пустым широким пляжам, обедали в немногочисленных открытых ресторанчиках, общались с итальянскими друзьями. Я писала радостные стихи о нашем итальянском доме.

Мы вернёмся
Мы вернёмся в свой дом, чтоб узнать, как он тут поживал
Без хозяев-гостей, в тёмных ставнях, укрытый от солнца.
Мы поспешно зайдём и на кухне устроим аврал,
Без больших новостей, но с горами в высоком оконце.
Ты затопишь камин, я постель наверху постелю
И к нехитрому ужину с верхом наполню бокалы.
Нам не надо причин, чтобы с домом отплыть к январю,
Там глядишь – и весна:  это в нашу эпоху немало.
Будет стылая ночь над долиной и ломтик Луны,
Колокольный распев – Рождество, возрожденье, надежда.
Средь зелёных холмов бесконечно прекрасной страны
Каждый день проживать, как долина, светло и безбрежно.

Да, то Рождество 2022 года, казалось, сулило перемены к лучшему. Хотя, оглядываясь назад, ждать какого-то изменения в продолжающейся конфронтации было смешно и наивно. Зная историю нашей страны, всю эту военную машину, этот наш ржавый, инерционный, но если уж поехал — сметающий всё живое на своем пути паровоз, ждать можно было только худшего. Это худшее и продолжилось в виде первой годовщины войны и, как мы теперь в 2025 году знаем доподлинно, ещё двух долгих и выматывающих силы обеих стран лет войны.

Настала та печальная годовщина.

Год назад
Мы думали тогда, что мы умрём
От вируса. Так страшно одиноки.
Не умерли. Не все. Настали сроки
Пришла беда и постучалась в дом.
Пришла война. Не в шутку, не в кино,
И гаубицей выбило окно,
И разметала, медленно крутясь,
Всё, что жилось, любилось, пелось всласть.
Был год тоски и суетных надежд,
Был год лгунов крикливых и невежд,
Был год пророков, сбывшихся и нет
И воронья – приметы страшных лет.
Мы думали тогда, что мы умрём,
Но те, кто умирают, непричастны,
Бойцы последней и бессмертной касты
Империи, отправленной на слом.

Империя, отправленная на слом, была явным авторским преувеличением. Империя, хоть и скрипела по всем своим «западным швам», на слом не отправлялась. Как раз напротив, военная машина поднимала экономику. Несколько центральных регионов России обеспечивали рост этой самой экономики своими оружейными предприятиями, работающими в три смены. Зарплаты на этих предприятий росли и уже доходили до 200 тысяч в месяц. Контрактникам, идущим на фронт, платили огромные подъёмные, а их семьям – миллионы рублей за потерю кормильца. Так называемые «четвертая» и «третья» России — Дальний Восток, Калмыкия , Якутия –  искупали вину «второй» (города -миллионники) и особенно «первой» (Москва и Санкт Петербург). В этих «верхних россиях» успешные и благополучные россияне закрывали глаза на все происходящее с их страной. Раз они, столько раз бывшие в Европе и не только, вкусившие другой жизни, в которой они начали чувствовать себя уверенными и гордыми своей страной, закрывали глаза на то, что их страна стала чудовищем, изгоем, а их президент занял уверенное лидерство среди самых злостных из оставшихся диктаторов и персоной нон грата, то что можем сделать мы?

Мы, давно или недавно покинувшие эту самую страну из «черного списка» стран-агрессоров, как могли сохраняли свою идентичность — кто лучше, кто хуже, но все, кого я знаю, делали это сознательно. Мы писали стихи и публиковались в России пока могли; мы выступали со своими стихами в Мальмё и Праге; мы водили экскурсии для русскоязычных туристов в Праге и Стокгольме; мы проводили литературные вечера; мы учили детей и внуков, родившихся заграницей, русскому языку, мы читали им все наши любимые сказки. Зачем мы это делали и делаем по-прежнему, если наша русскость за пару лет окончательно превратилась в бельмо на глазу?

Когда началась война, моя подруга-поэтесса в Праге потеряла почти все свои частные уроки русского языка. Другая знакомая потеряла все свои экскурсии — россияне стали невыездными. В мой университет перестали приезжать российские ученые и студенты. В России трубили об отмене русской культуры на западе. Этого, конечно, не произошло. Количество русской культуры уменьшилось, но качество выросло, начиная с регулярных симфонических концертов с исполнением Чайковского, Стравинского, Шостаковича и кончая классическими русскими балетами в исполнении украинских балетных трупп. Фильмы русских режиссеров по-прежнему получают Золотые ветви в Каннах.

К чему это я всё пишу? К тому, что, как правильно сказал мой глубокоуважаемый друг и учитель Михаил Казиник, культура всегда выше политики. В самый разгар второй мировой войны, когда гитлеровская Германия ещё побеждала и советские войска ещё отступали, в Берлине в концертном зале филармонии собралось всё высшее руководство Вермахта во главе с Гитлером. Вместе со своими семьями они сидели и слушали концерт симфонический музыки под руководством известного дирижера еврейского происхождения. Играли не только Вагнера, но и Чайковского и других славянских композиторов. По рассказам очевидцев, Гитлер плакал, слушая Чайковского. В это же самое время в печах в Освенциме и других концлагерях сжигали евреев и славян. Как это возможно совместить в голове и не сойти с ума?

Путин — не Гитлер и Россия — не фашистская страна. И даже война с Украиной — это всё ещё региональный конфликт. А вот русская, даже не российская, а именно русская культура уже давно стала мировым наследием. Достоевский, Чехов, Толстой, Пушкин, Булгаков, Солженицын, Пастернак — список, естественно, неполный — занимают книжные полки думающих и читающих людей в Швеции, Германии, Франции, Англии, обеих Америк. И значит, мы с вами – носители этой культуры – именно сейчас на своих местах в своих новых странах, заменивших нам родину. Значит ли это, что этой родины у нас больше нет? Чтобы ответить на это вопрос, надо определиться с тем, что такое родина. Место рождения? Флаг и гимн? Президент? Традиционные ценности? Наша совместная история? Как видите, выбор большой и он за вами. Выберите то, что позволит вам остаться людьми, не расчеловечиться, не стать молчаливым свидетелем преступлений, совершенных во имя флага, гимна и выдуманного места в истории. Останьтесь с тем, что является вашей культурной матрицей, питающей всё то новое, ставшее вашим за годы жизни в других странах.

В июне 2023 года, в середине второго года войны, я, наконец, поехала в Питер. Повод был самый прагматичный — продажа последней из оставшихся квартир в Озёрках. Я приехала на одном из последних автобусов, ещё тогда курсирующих между Хельсинки и Санкт – Петербургом. Летний город, утопающий в зелени и белых ночах, опьянил и держал меня полупьяной всю эту неделю с небольшим. Я разбирала вещи в старой квартире, буквально припав на колени, перед всей свой жизнью, (буквально стоя на коленях перед собственной молодостью), переехавшей с Васильевского острова в Озёрки в начале 2000х годов. Вот что написалось тогда:

Мой город – встреча
Мой город родной и любимые люди,
Пусть с сердца короста спадёт!
Мы живы, мы вместе и значит – мы будем,
Вновь строчки пускаю в полёт.
Замолкшего голоса первые ноты
И высохших глаз слепота,
И паузы эти, и эти немоты,
Как броситься разом с моста.
Вернуться сюда…в эти старые стены
И солнцем прогретую пыль.
Я жизнь разбираю, припав на колено –
Свою немудрёную быль.

Встречи с родственниками и друзьями – теми немногими оставшимися и посвященными в мои дела – были прекрасны. Я жила этими воспоминаниями два последующих года. Продав квартиру каким-то невероятным образом или скорее благодаря невероятному участию этих самых друзей и родственников, я уезжала опустошённой и одновременно окрылённой. О войне мы почти не говорили. Мы о ней молчали и вздыхали, глядя друг другу в глаза. Каждый думал о своём. Им, моим друзьям и родным, был не менее тяжело. Они были внутри чудовища, которое они горячо любили и не хотели или не смогли покинуть. Да и чудовище было где-то над ними, внутри шла мирная и очень светлая летняя жизнь со всеми её красотами и удовольствиями.

Последний день
Последний день. Из синих кучевых
Летит давно обещанная влага,
Благословляя с миром. Стынет стих
На Питерском ветру, ведь я – бродяга
Опять – перекати поля, залив
И мелкую Маркизовую лужу,
Но нА сердце звучит один мотив,
В разбойные года, в лихую стужу
Один причал и якорь, и флагшток –
Кораблик и над ним парящий бог.

Вернувшись домой, я перестала писать о войне. Свою личную войну я пережила, перенесла на компьютер и спасла файл. Заархивировала и присвоила имя – Стихи о войне.

Я назвала это эссе: когда отъезд стал побегом? Я хочу ответить на этот вопрос. Никогда. Мой отъезд не стал побегом. Я уезжала из своего города и еще допутинской России, но я ни от кого и ни от чего не убегала. Я раздвинула свои горизонты и вылетела в форточку, открытую в Европу. Я вылетела со всем своим багажом, накопленным за 38 лет к моменту отъезда. Я стала человеком мира. И со мной вылетели моя 13-летняя тогда дочь, кот, меморабилия и все наши чаяния и мечты, разочарования и победы. Но то, что поддерживало и продолжает поддерживать меня в Швеции, – это мои корни и память.

Мама – маленькая девочка

Под цветастой простыней,

Жизни тоненькая веточка 

По стеклу стучит – открой!

Дерево руками сильными

Держит ветку на весу.

Девочка с глазами синими 

Рыжую плетет косу.

Сроки вроде и не вышли все,

Дереву еще б стоять,

Только веточки по высохли,

Да ушла былая стать.

Жизни тоненькая веточка

Бьется за стеклом – постой!

Мама – старенькая девочка

Под цветастой простыней.

Уходя, оставляйте свет

Для любимых и нелюбимых,

Для усталых, тоской гонимых

Для всех тех, кого дома нет.

Уходя, оставляйте свет

Просто лампочку на окошке

Пусть теплее в душе – немножко

Станет всем, потерявшим след.

Уходя, не гасите свет,

Чтоб звездою горел высокой, 

Если трудно и вышли сроки,

Если грустно, что счастья нет.

Уходя, не гасите свет.