После зимы – путь дочери. Часть вторая. Пелена на глазах.

После маминого дня рождения и той страшной новости, хранителем которой стала я, начался мой период мучительной внутренней борьбы – ехать к маме сейчас или через пару недель ? Отменять все рабочие поездки и конференцию в Италии или нет? Ехать в гости к подруге во Францию или нет? 

Мы говорили с мамой по два раза каждый день. С утра я звонила на городской номер и вечером на мобильный отчима. Мама звучала хорошо, почти не жаловалась на плохое самочувствие, которое и на самом деле, улучшилось благодаря немецким лекарствам и уходу отчима.

К маме стали приходить люди из паллиативной службы. В начале мама не знала, что это значит. Потом загуглила и доверительно так поделилась со мной – ты знаешь что это значит? Я знала. 

Мама больше не выходила на улицу, ослабла и похудела. Гуляла с отчимом на балконе. Спала после завтрака и обеда. Жаловалась только на ноги – пудовые, не закинуть на кровать – и тугие компрессионные чулки. Отчим стал санитаром и коучем, но настроение у обоих было бодрое. Это настроение и усыпило мою бдительность. Вернее сказать, сердце давно знало, что дни сочтены, но…

Теперь я понимаю, что в глубине души я струсила. Сильная, волевая, всех строящая мама продолжала держать лицо и удар. А я позволила ей себя убаюкать и не поехала к ним ни в январе, ни в начале февраля. А вместо этого поехала к подруге во Францию. Вернее сказать поехала к друзьям и мужу этой самой подруги, у которой серьезно заболела мама в Питере. 

И тут то надо было слушать интуицию, громко кричащую – отменить поездку и лететь к своей маме! Я до сих пор не понимаю зачем я, мы с мужем полетели во Францию, где нас никто не ждал. Эта поездка стоила мне потерянной подруги и умершей без меня мамы.   

После зимы – путь дочери

Очень личное эссе.

Памяти моей мамы

Часть 1 Угасание

В этом году февраль длился до мая, но все началось раньше февраля. 

Все началось с маминого диагноза в марте 2024 года, когда она попала в больницу с тромбозом и весело рассказывала оттуда, как она себя прекрасно чувствует, вот только нога опухшая.

Потом начались тайные звонки с улицы испуганного отчима, просившего меня убедить маму не отказываться от дальнейшего лечения. Мое недоумение в связи с отсутствием нормального диагноза. Внезапное присутствие диагноза в виде Гугл перевода страничек немецкого текста (родители жили в Германии). Пугающие слова Гугл перевода – эмболия, опухоли в легких и в брюшной области. Мое отчаяние от невозможности прочесть весь диагноз, который я в конце концов получу и переведу в бюро переводов на английский и русский. Прочту и ужаснусь. Поговорю со всеми немногими врачами, которые будут грустно качать головой. Мамин отказ от химиотерапии и общая радость по этому поводу- 85 лет и надо жить сколько отпущено. 

Отпущен был год без пары дней. 

Потом было лето с короткой встречей, осень с маминой последней выставкой картин в Саарбрюкене, ее веселые письма мне – с подписью «твоя неунывающая мама» – частые звонки Барсикам – так мы из называли маму и отчима (они всегда появлялись в ватсапе вдвоем, тесненько усевшись на диване). Потом было ухудшение – опухла вторая нога и стало совсем тяжело ходить, но мама не унывала. Готовила еду, рисовала вплоть до конца года, гуляла с отчимом вокруг дома. 

Потом надвинулась зима и мамин день рождения, на который мы собрались приехать все или почти все – мы с мужем и дочка с сыном – маминым правнуком. Мама ждала и готовилась. Собирались пойти в хороший ресторан. 

Накануне нашего приезда случилось внезапное ухудшение – мама не смогла подняться на подножку автобуса и её пришлось затаскивать двум здоровым мужчинам. Потом началась изжога после еды и стало намного меньше сил. В свой день рождения с нами, собравшимися за столом, она была больной, с серым лицом, с изжогой после каждого приема пищи, с отчимом бегающим к её постели с водой и тазиком. 

Мама даже не переоделась к праздничном столу на кухне. Ресторан отменили. На день рождения мы подарили ей жемчужные бусы и красивую французскую косметику – помаду и карандаш для бровей. Мама никогда не появлялась на людях без подведенных бровей. Бусы были одеты один раз в тот вечер. 

Как-то развеселили маму, она поела немного и даже по-моему неплохо себя чувствовала. На следующий день мы с отчимом пошли к их лечащему врачу – милой женщине с хорошим английским, на котором она мне подробно объяснила мамино состояние и прогноз, который я отчиму решила не переводить. Счет шел на недели, даже не на месяцы.

С того самого дня мама продержалась ровно 8 недель. 

Письмо ушедшему другу

Как станет нестерпимо тяжело, 

Ты набери мой номер по ватсапу,

Покажется, что много лет прошло,

Я улыбнусь, чтоб сразу не заплакать.

Войдешь в давно распахнутую дверь

И оглянешься – пыль и прозябанье…

Здесь дружбы бывшей тени, но поверь

Нас только закалили испытанья.

Потери научили просто жить, 

Благодаря за день и кров, и пищу 

И следуя движениям души,

Сбегать в поля, где сонм ромашек – тыщи.

Мы лучше стали качеством с тобой,

Мудрее? Врядле. Опытнее, чище,

Правдивее с собой. В ладу с судьбой,

А счастие пусть ищущий отыщет.

Ромашковое царство

Ромашковое царство. Каждый год

Взрывается земля и прорастает

Откуда не возьмись. Ромашка знает

Когда ее пора, ее черёд.

Пускает в небо тонкий стебель свой

Ты думаешь сорняк, но медлишь. Верно!

То таинству приоткрывает двери

Та сила, что решает жребий твой.

Пока еще невидимая жизнь,

Но каждую минуту с постоянством,

Природа приближает к нам пространство 

пахучих трав, чтоб нам хотелось жить. 

Не сомневаться в людях и в себе, 

Не погружаясь ни в тоску, ни в скуку,

А трепетно протягивая руку

К цветкам, гадая тайно о судьбе.

Я вздохну глубоко

Я вздохну глубоко….

Боль уйдет, страх уйдет.

И ушедших друзей, и ушедших любимых

Будет эхо звенеть в тишине – напролёт,

наотлёт, наотмашь, в красках ласково синих.

Станет сердце звучать

Той глубинной струной,

Что врачует и ласково, медленно лечит,

Нам оставшимся вместе дорогой одной

Остается идти – крест нести человечий.

С глаз спадает пелена,

Слеза высохнут враз 

И зеленое царство из окон наградой 

За всю боль и тоску в самый страшный мой час

Свет веселого рая цветущего сада.

Друзья уходят

«Остановите, вагоновожатый! Остановите, прошу, трамвай!» Николай Гумилев

Друзья уходят, как бы невзначай,

Последнего не разглашая слова,

Друзья выходят. Мой летит трамвай.

Полупустой и гулкий до озноба.

Трамвай летит и держатся пока

Оставшиеся, с кем и слов не надо,

Ты остаешься и с тобой легка

Дороги опьянившая прохлада. 

Он набирает скорость, поворот,

Закладывает уши, стынет сердце,

О как замедлить этот дикий ход?

Как мне остановиться, оглядеться?

Смотри, цветами вытканный ковер,

Нагретый солнцем, толстый шмель разбужен,

И кот мурлычет. Тихий разговор

С тобой, последний мой и верный друже!

Не отводи печальных темных глаз,

И говори слова, которых жду я.

В мой самый страшный, одинокий час

Ты был со мной. Спасибо! Аллилуйя.

В эти дни

Все, что получается сказать 

В эти дни так бледно и невнятно.

Дикие нарциссы, благодать

Голубых цветков. Цветные пятна.

Дома фотографии твои

Тут ты улыбаешься, хохочешь

Даже. За окном мелькают дни, 

Наши разговоры все короче.

С добрым утром, мамочка, как там?

Есть покой? Есть смысл? Есть надежда? 

Спи спокойно, мамочка! Предам

Прах земле – пусть шведской, но безбрежной.

С добрым утром снова…стала дочь

Грустною и тихой, и глубокой,

Как её печаль. Врачует ночь,

Призывая магов и пророков.

Сороковины

Маме

Я приближаюсь к сороковому 

Дню без тебя. Растеряла слова.

Скорбною лентой прошиты основы,

Мелким шажком продвигаюсь. Едва.

Мелким шажком в такт весенней погоде

Видя как солнце творит чудеса,

Как распускает цветок на восходе

Синие крылья, на крыльях – роса.

Черных дерев обнаженные ветви,

Как ты любила. Нескоро листва.

Гнезда вороньи и шатки и ветхи,

Но так живучи! Не как я – едва.

После тебя не освоить пространство,

Ветры со всех сорока ветряков,

Будет сиротство навеки убранством 

Ближних дорог и вдали – маяком.

Маме

Твои вещи и знакомый запах –

Теплых плеч и полных нежных рук,

Шаль, платок. Весь дом в молчанье замер,

Ожидая, что возникнешь вдруг

Из проема кухни, из гостиной,

Спустишься с картины на стене,

Но в календаре цепочкой длинной 

Набегают дни – тебя в них нет.

Скоро месяц, скоро… Боже правый!

Лучших забирая и тебя,

Авва Отче! Где он – высший авва,

Что спасет, прощая и любя?

Нет человека

Нет человека, а часы его идут,

Но не его показывают время,

А может быть часы безбожно лгут?

И время было бременем? 

Спит время…

Покоится под тяжестью минут,

Часов и дней, прожитых человеком,

И поднимать его тяжелый труд,

И лучше все оставить вместе с веком.

Что ж в безвременье канул человек,

Часы свои оставив в мире этом?

Или он стал вне времени, навек?

Художником навек? Навек поэтом?

Идут часы. Их стук необратим,

И невозможно приручить минуты,

Чтобы текли назад к рукам твоим,

У них есть высший смысл, свои маршруты.