Я хочу рассказать о необычном знакомстве, которое, возможно перерастет в дружбу. В маленькой деревне с трудно произносимым для русского уха названием Ярснес, в шведской провинции Остерлен недалеко от побережья Балтийского моря в 2025 году, четвертом году военного вторжения России в Украину, украинская женщина лечит русскую. Лечит безвозмездно. Кормит тортом Наполеон, который знаком обеим этим женщинам с их ещё советского прошлого. 

У обеих женщин были и уже умерли бабушки и мамы, готовившие те же борщи, рыбу под томатным соусом, блины, пельмени и этот самый Наполеон. Русская женщина это я. Мне 62 года. За последний год я потеряла маму и озаботилась собственным здоровьем – артроз. Еще я потеряла возможность летать в родной город – Петербург. Вернее добраться туда можно, но легче слетать, например, в Нью-Йорк или даже в Монтевидео. Те же тысяча долларов и те же 12 часов дороги. 

Украинская женщина Таня 65 лет тоже недавно потеряла маму, а ещё потеряла свой родной мирный город, свой дом с водопроводом и теплом, свою улицу с клумбами и свою цветущую страну, в которую мне так хотелось поехать. Таня ездит домой дорогой беженцев. 

В Швеции Таня познала лиха в прямом и переносном смысле и после множества перетурбаций приземлилась в старом начала прошлого века каменном доме в нашем поселке с трудным названием. Поселилась одна, чтобы работать, ремонтировать дом, благоустраивать сад, просто жить…и лечить. Не только меня, но всех, кому это необходимо. У Тани красивая статная фигура, умное лицо и усталые глаза. И руки мастерицы. 

Мы собираемся у нее дома за большим столом и говорим обо всем. О ее молодости и поездках в Одессу на море. От Миколаева всего час на поезде. О том, какой в Херсонщине чернозем. ”Возьмешь землю в руку, закроешь глаза и не отличишь от растаявшего в руке масла. Недаром ваши туда рвутся!”- говорит мне Таня. Вообще о политике мы говорим мало. Мы об этом молчим и вздыхаем. У каждой своя беда, своя история. 

Таня мастерски нарезает пластинки тейпа и наклеивает мне на колени и стопы. Я завороженно слежу за её руками и рисунком на моем теле. Все это похоже на колдовство, заговор, прекрасную татуировку. 

Я аккуратно натягиваю джинсы, чтобы не испортить красоту. Допиваю чай. Доедаю Наполеон. Думаю о том, что Танино лечение – этот акт абсолютной доброты – оставляет надежду на то, что наши страны и населяющие их люди – не правители – будут способны на доброту, прощение, покаяние. Когда-нибудь.

Огонь спешит к огню, мечта летит к мечте,

И ласковой руки так трепетно пожатье,

Сомнения не гоню – лелею мысли те,

Что дружбы золотой мне посланы объятья.

Что на моём веку в далекой стороне  

Мне было близких душ высокое начало,

Что радость есть во мне, что легкость есть во мне,

И то, что рядом ты, для счастия немало.

Гудит в ночи камин, мурлычет тихо кот,

И отступает тьма, и вспыхивают звезды

Над нашей головой. Несется в осень год,

Но нас укроет дом, пошлет желанный роздых.

Медленное танго

Позолота коснулась верхушек дерев вековых

И опять потянулись, курлыкая, стая за стаей,

И мне в руку ложится торжественно лист словно стих,

Что ложится на музыку, этого не сознавая.

Это время моё – я в багряном и я в золотом,

Знаю всё наперёд – как мой сад поменяет одежды,

Снова в осень вплывает надежды исполненный дом,

Мы с тобою всё те же, лишь чуть молчаливей, чем прежде.

Помолчим, милый друг, и помолимся нашим богам,

Или ангелам нашим – ушедшим, но вечно любимым,

Я тебе на хранение грустное сердце отдам,

Мы с тобой этой осенью в радости неразлучимы.

Будет осень, трескучий камин

И тепло твоих рук в изголовье,

И во мраке движенье гардин,

В нашем доме, объятом любовью

Прежде пылкой, а нынче такой,

Когда слов и намеков не нужно,

Нас одной поднимает волной

Самой нежной и искренней дружбы.

Без забрал, без завес, без химер –

Обнаженные души и лица,

У любви есть прекрасный размер,

Когда чудо всечасно случится.

Будет осень и, наверняка, 

Мы доверху наполним бокалы

Вечерами…дорога легка,

Когда жизнь измеряется малым.